Битва с дураками

Самые прикольные цитаты недели (40 картинок)

Это вечная битва. Дураки и дороги — не только наша беда. Точнее, по нашему менталитету к дуракам добавляются еще и дороги. Причем дураки эти дороги строят и между делом реформируют, ну или оптимизируют всё, до чего могут дотянуться. 

Главное, чтобы бабла срубить...

Так что неважно, строит ли дурак дорогу в буквальном смысле, или, являясь членом, скажем, «Единой России», намечает путь к светлому будущему, типа платной медицины и образования и глобального воровства во властных структурах, когда деньги воруют уже не суммами, а тоннами...

А так дураков не только в России в избытке, и они удивительно разнообразны. А иначе произведения, отрывки из которых представлены ниже, просто не увидели бы свет.

Тебе не кажется, читатель, что все, что с нами происходит, уже было когда-то? Этакое дежавю. Уже смеялись над тем, что мы видим сейчас, уже существовали похожие общества, и существовали долго, и в обществах этих царствовал идиотизм.

Я буду приводить отрывки их моих любимых авторов, которые в своей жизни ощущали вроде как то, что мы ощущаем сейчас. Этакая ретроспектива круговорота идиотизма в природе.

Начну с Юрия Полякова, которого, по его же словам, «читать ... очень весело, но по окончании чтения становится очень грустно. Увы, это стойкая традиция российской сатиры, восходящая скорее не к «пародийному модусу повествования», а к невеселой отечественной реальности, в чем все мы каждый по-своему виноваты».

«Тогда же, после просмотра, многие сотрудники получили прозвища – по именам героев фильма, но лишь за некоторыми эти прозвища закрепились, так сказать, навечно. Эпидемию обзываний начал Каракозин, заметивший, что седовласый спортсмен Викентьев удивительно похож на актера, снявшегося в роли старого джедая, космического рыцаря Уби Ван Коноби. А дальше началась цепная реакция: сам Каракозин сделался Рыцарем Джедаем, завлаб Бадылкин стал именоваться Чубаккой в честь человекообразной собаки-штурмана. А директора «Старта», старенького академика Шаргородского, передвигавшегося той же семенящей подагрической походкой, что и позолоченный робот Р2Д2 из «Звездных войн», так и прозвали – Р2Д2. В довершение всего и сам институт стали называть меж собой не «Шарагой», но «Альдебараном».

Это было так смешно! Лишь недавно, уже работая в «Лось-банке», Башмаков заспорил с Геной Игнашечкиным о том, почему страна, казавшаяся несокрушимой, вдруг взяла и с грохотом навернулась, словно фанерная декорация, лишившаяся подпорок. И во время спора он понял почему. Нельзя радоваться чужому больше, чем своему, нельзя ненавидеть свое больше, чем чужое, нельзя свое называть чужими именами. Нельзя! Есть в этом какая-то разрушительная тайна. Они все погибли, распались уже в тот момент, когда восхищались наивными «Звездными войнами» и когда переиначивали «Шарагу» в «Альдебаран». И тут бессильна самая истошная секретность.»

«Замыслил я побег».

«Существует два основополагающих принципа взаимоотношений между (употребляя птичий язык современного литературоведения) отправителем коммуниката и реципиентом, то есть, попросту говоря, между автором и читателем. Первый принцип: «Читатель всегда прав». Доведенный до крайности, он оборачивается так называемым бульварным чтивом: «Тихо застонав, она ослабла в его крепких загорелых руках и через мгновение почувствовала внутри себя что-то большое и твердое…» Второй принцип: «Писатель всегда прав». Доведенный до крайности, он оборачивается папкой с чистой бумагой. Ибо писатель, которого невозможно прочесть, в сущности, мало чем отличается от писателя, которого нельзя прочесть вследствие «ненаписанности» текста. Мы живем в эпоху литературных репутаций, нахально пытающихся заместить собой собственно литературу.
Впрочем, эта постмодернистская реальность легко распространяется и на другие сферы нашей жизни. Мы слушаем певцов, лишенных голоса и даже слуха. Нашу жизнь определяют политики, за всю свою деятельность не принявшие ни одного верного решения. А консультируют их ученые, не замеченные ни в одном сколько-нибудь серьезном исследовании. Мы с вами страдаем от реформ, даже не понимая, в чем они заключаются, а не понимаем мы этого в основном благодаря подробным телевизионным политкомментариям. Современное телевидение, как справедливо сказано, – это изобретение, позволяющее заходить к нам в спальню тем людям, которых мы не пустили б даже на порог своего дома. А как вам нравятся «властители дум», утонченная творческая интеллигенция, старательно выполняющая функции козла-провокатора, ведущего покорное стадо на заклание?
Мы преступили в нашей жизни какую-то крайне опасную границу. Собственно, отсюда и название романа. Запрещение варить козленка в молоке матери его – табу из древнего Моисеева кодекса. Существует множество исторических и этнографических объяснений этой заповеди, но всякая старая мудрость имеет особенность трактоваться расширительно. А что, разве, вступив в борьбу с природой, мы не варим козленка в молоке матери его? А что, разве швырнуть русский народ сначала в палочный социализм, а потом, когда он смягчил и приспособил этот уклад под себя, погнать его той же палкой в дикий капитализм, – не значит сварить козленка в молоке матери его? А деятель, который, вместо того чтобы «милость к падшим призывать», призывает «раздавить гадину», имея в виду обездоленную «реформами» часть населения, – разве он не варит козленка в молоке матери его?

...................................................................................................

На составление такого словарного минимума, с помощью которого начинающий гений мог бы свободно общаться с себе подобными, в обычном состоянии у меня могли уйти недели, если не месяцы, – ведь эта дюжина фраз (не больше) должна обнимать все оттенки мысли и чувств, вбирать в себя весь культурологический космос и культурный хаос. Да, задуманное мной было под силу, может быть, лишь великому русскому лингвисту и филологу Александру Ивановичу Бодуэну де Куртенэ! Но «амораловка», видимо, особым образом воздействует на те девяносто процентов нашего мозга, каковые, по уверениям ученых, спят, точно сурки, всю тяжесть интеллектуального труда спихнув на оставшиеся бодрствовать десять процентов. Вероятно, под влиянием «амораловки» эти «ленивые» проценты просыпаются и начинают вкалывать, как комсомол на строительстве Магнитки… Вскоре я уже бодро стучал по клавишам машинки:

ЗОЛОТОЙ МИНИМУМ НАЧИНАЮЩЕГО ГЕНИЯ
1. Вестимо
2. Обоюдно
3. Ментально
4. Амбивалентно
5. Трансцендентально
6. Говно
7. Скорее да, чем нет
8. Скорее нет, чем да
9. Вы меня об этом спрашиваете?
10. Отнюдь
11. Гении – волы
12. Не варите козленка в молоке матери его!

В итоге на составление лексикона у меня ушло двадцать минут. И все предшествовавшее развитие мировой культуры!

Ю.Поляков, Козлёнок в молоке.

Остановимся на смысле жизни в понимании Ричарда Фейнмана, физика, лауреата Нобелевской премии (которая в те времена ещё чего-то стоила)

... фон Нейман (выдающийся математик) поделился со мной следующей мыслью: ты вовсе не обязан отвечать за мир, в котором живёшь. Этот совет фон Неймана позволил мне обзавестись очень мощным чувством социальной безответственности. И я превратился в счастливого человека.

 Р.Ф.Фейнман, „Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман“

А теперь вспомним одного из классических придурков в российской власти, идеолога идиотской реформы образования некого Фурсенко. Он собирался в русском человеке умение потреблять (прости Господи). К чему это приводит, обсмеяли ещё братья Стругацкие в „Понедельнике“ . Фурсенко, понятно, роман не читал. Если вообще читать умел...

Потребитель желудочно неудовлетворённый.

– Вылупился, – спокойно сказал Роман, глядя в потолок.

– Кто? – Мне было не по себе: крик был женский.

– Выбегаллов упырь, – сказал Роман. – Точнее, кадавр.

– А почему женщина кричала?

– А вот увидишь, – сказал Роман.

Он взял меня за руку, подпрыгнул, и мы понеслись через этажи. Пронизывая потолки, мы врезались в перекрытия, как нож в замёрзшее масло, затем с чмокающим звуком выскакивали в воздух и снова врезались в перекрытия. Между перекрытиями было темно, и маленькие гномы, вперемежку с мышами, с испуганными писками шарахались от нас, а в лабораториях и кабинетах, через которые мы пролетали, сотрудники с озадаченными лицами смотрели вверх.

В «Родильном Доме» мы протолкались через толпу любознательных и увидели за лабораторным столом совершенно голого профессора Выбегалло. Синевато-белая его кожа мокро поблёскивала, мокрая борода свисала клином, мокрые волосы залепили низкий лоб, на котором пламенел действующий вулканический прыщ. Пустые прозрачные глаза, редко помаргивая, бессмысленно шарили по комнате.

Профессор Выбегалло кушал. На столе перед ним дымилась большая фотографическая кювета, доверху наполненная пареными отрубями. Не обращая ни на кого специального внимания, он зачерпывал отруби широкой ладонью, уминал их пальцами, как плов, и образовавшийся комок отправлял в ротовое отверстие, обильно посыпая крошками бороду. При этом он хрустел, чмокал, хрюкал, всхрапывал, склонял голову набок и жмурился, словно от огромного наслаждения. Время от времени, не переставая глотать и давиться, он приходил в волнение, хватал за края чан с отрубями и вёдра с обратом, стоявшие рядом с ним на полу, и каждый раз придвигал их к себе всё ближе и ближе. На другом конце стола молоденькая ведьма-практикантка Стелла с чистыми розовыми ушками, бледная и заплаканная, с дрожащими губками, нарезала хлебные буханки огромными скибками и, отворачиваясь, подносила их Выбегалле на вытянутых руках. Центральный автоклав был раскрыт, опрокинут, и вокруг него растеклась обширная зеленоватая лужа.

Выбегалло вдруг произнёс неразборчиво:

– Эй, девка… эта… молока давай! Лей, значить, прямо сюда, в отрубя… Силь ву пле, значить…

Стелла торопливо подхватила ведро и плеснула в кювету обрат.

– Эх! – воскликнул профессор Выбегалло. – Посуда мала, значить! Ты, девка, как тебя, эта, прямо в чан лей. Будем, значить, из чана кушать…

Стелла стала опрокидывать вёдра в чан с отрубями, а профессор, ухвативши кювету, как ложку, принялся черпать отруби и отправлять в пасть, раскрывшуюся вдруг невероятно широко.

– Да позвоните же ему! – жалобно закричала Стелла. – Он же сейчас всё доест!

– Звонили уже, – сказали в толпе. – Ты лучше от него отойди всё-таки. Ступай сюда.

– Ну, он придёт? Придёт?

– Сказал, что выходит. Галоши, значить, надевает и выходит. Отойди от него, тебе говорят.

Я, наконец, понял, в чём дело. Это не был профессор Выбегалло. Это был новорождённый кадавр, модель Человека, неудовлетворённого желудочно. И слава богу, а то я уж было подумал, что профессора хватил мозговой паралич. Как следствие напряжённых занятий.

Стелла осторожненько отошла. Её схватили за плечи и втянули в толпу. Она спряталась за моей спиной, вцепившись мне в локоть, и я немедленно расправил плечи, хотя не понимал ещё, в чём дело и чего она так боится. Кадавр жрал. В лаборатории, полной народа, стояла потрясённая тишина, и было слышно только, как он сопит и хрустит, словно лошадь, и скребёт кюветой по стенкам чана. Мы смотрели. Он слез со стула и погрузил голову в чан. Женщины отвернулись. Лилечке Новосмеховой стало плохо, и её вывели в коридор. Потом ясный голос Эдика Амперяна произнёс:

– Хорошо. Будем логичны. Сейчас он прикончит отруби, потом доест хлеб. А потом?

В передних рядах возникло движение. Толпа потеснилась к дверям. Я начал понимать. Стелла сказала тоненьким голоском:

– Ещё селёдочные головы есть…

– Много?

– Две тонны.

– М-да, – сказал Эдик. – И где же они?

– Они должны подаваться по конвейеру, – сказала Стелла. – Но я пробовала, а конвейер сломан…

– Между прочим, – сказал Роман громко, – уже в течение двух минут я пытаюсь его пассивизировать, и совершенно безрезультатно…

– Я тоже, – сказал Эдик.

– Поэтому, – сказал Роман, – было бы очень хорошо, если бы кто-нибудь из особо брезгливых занялся починкой конвейера. Как паллиатив. Есть тут кто-нибудь ещё из магистров? Эдика я вижу. Ещё кто-нибудь есть? Корнеев! Виктор Павлович, ты здесь?

– Нет его. Может быть, за Фёдором Симеоновичем сбегать?

– Я думаю, пока не стоит беспокоить. Справимся как-нибудь. Эдик, давай-ка вместе, сосредоточенно.

– В каком режиме?

– В режиме торможения. Вплоть до тетануса. Ребята, помогайте все, кто умеет.

– Одну минутку, – сказал Эдик. – А если мы его повредим?

– Да-да-да, – сказал я. – Вы уж лучше не надо. Пусть уж он лучше меня сожрёт.

– Не беспокойся, не беспокойся. Мы будем осторожны. Эдик, давай на прикосновениях. В одно касание.

– Начали, – сказал Эдик.

Стало ещё тише. Кадавр ворочался в чане, а за стеной переговаривались и постукивали добровольцы, возившиеся с конвейером. Прошла минута. Кадавр вылез из чана, утёр бороду, сонно посмотрел на нас и вдруг ловким движением, неимоверно далеко вытянув руку, сцапал последнюю буханку хлеба. Затем он рокочуще отрыгнул и откинулся на спинку стула, сложив руки на огромном вздувшемся животе. По лицу его разлилось блаженство. Он посапывал и бессмысленно улыбался. Он был несомненно счастлив, как бывает счастлив предельно уставший человек, добравшийся наконец до желанной постели.

– Подействовало, кажется, – с облегчённым вздохом сказал кто-то в толпе.

Роман с сомнением поджал губы.

– У меня нет такого впечатления, – вежливо сказал Эдик.

– Может быть, у него завод кончился? – сказал я с надеждой.

Стелла жалобно сообщила:

– Это просто релаксация… Пароксизм довольства. Он скоро опять проснётся.

– Слабаки вы, магистры, – сказал мужественный голос. – Пустите-ка меня, пойду Фёдора Симеоновича позову.

Все переглядывались, неуверенно улыбаясь. Роман задумчиво играл умклайдетом, катая его на ладони. Стелла дрожала, шепча: «Что ж это будет? Саша, я боюсь!» Что касается меня, то я выпячивал грудь, хмурил брови и боролся со страстным желанием позвонить Модесту Матвеевичу. Мне ужасно хотелось снять с себя ответственность. Это была слабость, и я был бессилен перед ней. Модест Матвеевич представлялся мне сейчас совсем в особом свете, и я с надеждой вспоминал защищённую в прошлом месяце магистерскую диссертацию «О соотношении законов природы и законов администрации», где в частности доказывалось, что сплошь и рядом административные законы в силу своей специфической непреклонности оказываются действеннее природных и магических закономерностей. Я был убеждён, что стоило бы Модесту Матвеевичу появиться здесь и заорать на упыря: «Вы это прекратите, товарищ Выбегалло!» – как упырь немедленно бы прекратил.

– Роман, – сказал я небрежно, – я думаю, что в крайнем случае ты способен его дематериализовать?

Роман засмеялся и похлопал меня по плечу.

– Не трусь, – сказал он. – Это всё игрушки. С Выбегаллой только связываться неохота… Этого ты не бойся, ты вон того бойся! – Он указал на второй автоклав, мирно пощёлкивающий в углу.

Между тем кадавр вдруг беспокойно зашевелился. Стелла тихонько взвизгнула и прижалась ко мне. Глаза кадавра раскрылись. Сначала он нагнулся и заглянул в чан. Потом погремел пустыми вёдрами. Потом замер и некоторое время сидел неподвижно. Выражение довольства на его лице сменилось выражением горькой обиды. Он приподнялся, быстро обнюхал, шевеля ноздрями, стол и, вытянув длинный красный язык, слизнул крошки.

– Ну, держись, ребята… – прошептали в толпе.

Кадавр сунул руку в чан, вытащил кювету, осмотрел её со всех сторон и осторожно откусил край. Брови его страдальчески поднялись. Он откусил ещё кусок и захрустел. Лицо его посинело, словно бы от сильного раздражения, глаза увлажнились, но он кусал раз за разом, пока не сжевал всю кювету. С минуту он сидел в задумчивости, пробуя пальцами зубы, затем медленно прошёлся взглядом по замершей толпе. Нехороший у него был взгляд – оценивающий, выбирающий какой-то. Володя Почкин непроизвольно произнёс: «Но-но, тихо, ты…» И тут пустые прозрачные глаза упёрлись в Стеллу, и она испустила вопль, тот самый душераздирающий вопль, переходящий в ультразвук, который мы с Романом уже слышали в приёмной директора четырьмя этажами ниже. Я содрогнулся. Кадавра это тоже смутило: он опустил глаза и нервно забарабанил пальцами по столу.

В дверях раздался шум, все задвигались, и сквозь толпу, расталкивая зазевавшихся, выдирая сосульки из бороды, полез Амвросий Амбруазович Выбегалло. Настоящий. От него пахло водкой, зипуном и морозом.

– Милай! – закричал он. – Что же это, а? Кель сетуасьен![9] Стелла, что же ты, эта, смотришь!.. Где селёдка? У него же потребности!.. У него же они растут!.. Мои труды читать надо!

Он приблизился к кадавру, и кадавр сейчас же принялся жадно его обнюхивать. Выбегалло отдал ему зипун.

– Потребности надо удовлетворять! – говорил он, торопливо щёлкая переключателями на пульте конвейера. – Почему сразу не дала? Ох уж эти ле фам, ле фам!..[10] Кто сказал, что сломан? И не сломан вовсе, а заговорён. Чтоб, значить, не всякому пользоваться, потому что, эта, потребности у всех, а селёдка – для модели…

В стене открылось окошечко, затарахтел конвейер, и прямо на пол полился поток благоухающих селёдочных голов. Глаза кадавра сверкнули. Он пал на четвереньки, дробной рысью подскакал к окошечку и взялся за дело. Выбегалло, стоя рядом, хлопал в ладоши, радостно вскрикивал и время от времени, переполняясь чувствами, принимался чесать кадавра за ухом.

Толпа облегчённо вздыхала и шевелилась. Выяснилось, что Выбегалло привёл с собой двух корреспондентов областной газеты. Корреспонденты были знакомые – Г. Проницательный и Б. Питомник. От них тоже пахло водкой. Сверкая блицами, они принялись фотографировать и записывать в книжечки. Г. Проницательный и Б. Питомник специализировались по науке. Г. Проницательный был прославлен фразой: «Оорт первый взглянул на звёздное небо и заметил, что Галактика вращается». Ему же принадлежали: литературная запись повествования Мерлина о путешествии с председателем райсовета и интервью, взятое (по неграмотности) у дубля Ойры-Ойры. Интервью имело название «Человек с большой буквы» и начиналось словами: «Как всякий истинный учёный, он был немногословен…» Б. Питомник паразитировал на Выбегалле. Его боевые очерки о самонадевающейся обуви, о самовыдергивающе-самоукладывающейся в грузовики моркови и о других проектах Выбегаллы были широко известны в области, а статья «Волшебник из Соловца» появилась даже в одном из центральных журналов.

Когда у кадавра наступил очередной пароксизм довольства и он задремал, подоспевшие лаборанты Выбегаллы, с корнем выдранные из-за новогодних столов и потому очень неприветливые, торопливо нарядили его в чёрную пару и подсунули под него стул. Корреспонденты поставили Выбегаллу рядом, положили его руки на плечи кадавра и, нацелясь объективами, попросили продолжать.

– Главное – что? – с готовностью провозгласил Выбегалло. – Главное, чтобы человек был счастлив. Замечаю это в скобках: счастье есть понятие человеческое. А что есть человек, философски говоря? Человек, товарищи, есть хомо сапиенс, который может и хочет. Может, эта, всё, что хочет, а хочет всё, что может. Нес па, товарищи? Ежели он, то есть человек, может всё, что хочет, а хочет всё, что может, то он и есть счастлив. Так мы его и определим. Что мы здесь, товарищи, перед собою имеем? Мы имеем модель. Но эта модель, товарищи, хочет, и это уже хорошо. Так сказать, экселент, эксви, шармант[11]. И ещё, товарищи, вы сами видите, что она может. И это ещё лучше, потому что раз так, то она… он, значить, счастливый. Имеется метафизический переход от несчастья к счастью, и это нас не может удивлять, потому что счастливыми не рождаются, а счастливыми, эта, становятся. Благодаря заботам и правильному к тебе отношению. Вот оно сейчас просыпается… Оно хочет. И потому оно пока несчастливо. Но оно может, и через это «может» совершается диалектический скачок. Во, во!.. Смотрите! Видали, как оно может? Ух ты, мой милый, ух ты, мой радостный!.. Во, во! Вот как оно может! Минут десять-пятнадцать оно может… Вы, там, товарищ Питомник, свой фотоаппаратик отложите, а возьмите вы киноаппаратик, потому как здесь мы имеем процесс… здесь у нас всё в движении! Покой у нас, как и полагается быть, относителен, движение у нас абсолютно. Вот так. Теперь оно смогло и диалектически переходит к счастью. К довольству, то есть. Видите, оно глаза закрыло. Наслаждается. Ему хорошо. Я вам научно утверждаю, что готов был бы с ним поменяться. В данный, конечно, момент… Вы, товарищ Проницательный, всё, что я говорю, записывайте, а потом дайте мне. Я приглажу и ссылки вставлю… Вот теперь оно дремлет, но это ещё не всё. Потребности должны идти у нас как вглубь, так и вширь. Это, значить, будет единственно верный процесс. Он ди ке[12], Выбегалло, мол, против духовного мира. Это, товарищи, ярлык. Нам, товарищи, давно пора забыть такие манеры в научной дискуссии. Все мы знаем, что материальное идёт впереди, а духовное идёт позади. Сатур вентур, как известно, нон студит либентур[13]. Что мы, применительно к данному случаю, переведём так: голодной куме всё хлеб на уме…

– Наоборот, – сказал Ойра-Ойра.

Некоторое время Выбегалло пусто смотрел на него, затем сказал:

– Эту реплику из зала мы, товарищи, сейчас отметём с негодованием. Как неорганизованную. Не будем отвлекаться от главного – от практики. Оставим теорию лицам, в ней недостаточно подкованным. Я продолжаю и перехожу к следующей ступени эксперимента. Поясняю для прессы. Исходя из материалистической идеи о том, что временное удовлетворение матпотребностей произошло, можно переходить к удовлетворению духпотребностей. То есть посмотреть кино, телевизор, послушать народную музыку или попеть самому и даже почитать какую-нибудь книгу, скажем, «Крокодил» или там газету… Мы, товарищи, не забываем, что ко всему этому надо иметь способности, в то время как удовлетворение матпотребностей особенных способностей не требует, они всегда есть, ибо природа следует материализму. Пока насчёт духовных способностей данной модели мы сказать ничего не можем, поскольку её рациональное зерно есть желудочная неудовлетворённость. Но эти духспособности мы сейчас у неё вычленим.

Угрюмые лаборанты развернули на столах магнитофон, радиоприёмник, кинопроектор и небольшую переносную библиотеку. Кадавр окинул инструменты культуры равнодушным взором и попробовал на вкус магнитофонную ленту. Стало ясно, что духспособности модели спонтанно не проявятся. Тогда Выбегалло приказал начать, как он выразился, насильственное внедрение культурных навыков. Магнитофон сладко запел: «Мы с милым расставалися, клялись в любви своей…» Радиоприёмник засвистел и заулюлюкал. Проектор начал показывать на стене мультфильм «Волк и семеро козлят». Два лаборанта встали с журналами в руках по сторонам кадавра и принялись наперебой читать вслух…

Как и следовало ожидать, желудочная модель отнеслась ко всему этому шуму с полным безразличием. Пока ей хотелось лопать, она чихала на свой духовный мир, потому что хотела лопать и лопала. Насытившись же, она игнорировала свой духовный мир, потому что соловела и временно уже ничего больше не желала. Зоркий Выбегалло ухитрился всё-таки заметить несомненную связь между стуком барабана (из радиоприёмника) и рефлекторным подрагиванием нижних конечностей модели. Это подрагивание привело его в восторг.

– Ногу! – закричал он, хватая за рукав Б. Питомника. – Снимайте ногу! Крупным планом! Ля вибрасьён са моле гош этюн гранд синь![14] Эта нога отметёт все происки и сорвёт все ярлыки, которые на меня навешивают! Уи сан дот[15], человек, который не специалист, может быть, даже удивится, как я отношусь к этой ноге. Но ведь, товарищи, всё великое обнаруживается в малом, а я должен напомнить, что данная модель есть модель ограниченных потребностей, говоря конкретно – только одной потребности и, называя вещи своими именами, прямо, по-нашему, без всех этих вуалей – модель потребности желудочной. Потому у неё такое ограничение и в духпотребностях. А мы утверждаем, что только разнообразие матпотребностей может обеспечить разнообразие духпотребностей. Поясняю для прессы на доступном ей примере. Ежели бы, скажем, была у него ярко выраженная потребность в данном магнитофоне «Астра-7» за сто сорок рублей, каковая потребность должна пониматься нами как материальная, и оно бы этот магнитофон заимело, то оно бы данный магнитофон и крутило бы, потому что, сами понимаете, что ещё с магнитофоном делать? А раз крутило бы, то с музыкой, а раз музыка – надо её слушать или там танцевать… А что, товарищи, есть слушанье музыки с танцами или без них? Это есть удовлетворение духпотребностей. Компрене ву?

Я уже давно заметил, что поведение кадавра существенно переменилось. То ли в нём что-то разладилось, то ли так и должно было быть, но время релаксаций у него всё сокращалось и сокращалось, так что к концу речи Выбегаллы он уже не отходил от конвейера. Впрочем, возможно, ему просто стало трудно передвигаться.

– Разрешите вопрос, – вежливо сказал Эдик. – Чем вы объясняете прекращение пароксизмов довольства?

Выбегалло замолк и посмотрел на кадавра. Кадавр жрал. Выбегалло посмотрел на Эдика.

– Отвечаю, – самодовольно сказал он. – Вопрос, товарищи, верный. И, я бы даже сказал, умный вопрос, товарищи. Мы имеем перед собою конкретную модель непрерывно возрастающих материальных потребностей. И только поверхностному наблюдателю может казаться, что пароксизмы довольства якобы прекратились. На самом деле они диалектически перешли в новое качество. Они, товарищи, распространились на сам процесс удовлетворения потребностей. Теперь ему мало быть сытым. Теперь потребности возросли, теперь ему надо всё время кушать, теперь он самообучился и знает, что жевать – это тоже прекрасно. Понятно, товарищ Амперян?

Я посмотрел на Эдика. Эдик вежливо улыбался. Рядом с ним стояли рука об руку дубли Фёдора Симеоновича и Кристобаля Хозевича. Головы их, с широко расставленными ушами, медленно поворачивались вокруг оси, как аэродромные радиолокаторы.

– Ещё вопрос можно? – сказал Роман.

– Прошу, – сказал Выбегалло с устало-снисходительным видом.

– Амвросий Амбруазович, – сказал Роман, – а что будет, когда оно всё потребит?

Взгляд Выбегаллы стал гневным.

– Я прошу всех присутствующих отметить этот провокационный вопрос, от которого за версту разит мальтузианством, неомальтузианством, прагматизьмом, экзистенцио… оа… нализьмом и неверием, товарищи, в неисчерпаемую мощь человечества. Вы что же хотите сказать этим вопросом, товарищ Ойра-Ойра? Что в деятельности нашего научного учреждения может наступить момент, кризис, регресс, когда нашим потребителям не хватит продуктов потребления? Нехорошо, товарищ Ойра-Ойра! Не подумали вы! А мы не можем допустить, чтобы на нашу работу навешивали ярлыки и бросали тень. И мы этого, товарищи, не допустим.

Он достал носовой платок и вытер бороду. Г. Проницательный, скривившись от умственного напряжения, задал следующий вопрос:

– Я, конечно, не специалист. Но какое будущее у данной модели? Я понимаю, что эксперимент проходит успешно. Но очень уж активно она потребляет.

Выбегалло горько усмехнулся.

– Вот видите, товарищ Ойра-Ойра, – сказал он. – Так вот и возникают нездоровые сенсации. Вы, не подумав, задали вопрос. И вот уже рядовой товарищ неверно сориентирован. Не на тот идеал смотрит… Не на тот идеал смотрите, товарищ Проницательный! – обратился он прямо к корреспонденту. – Данная модель есть уже пройденный этап! Вот идеал, на который нужно смотреть! – Он подошёл ко второму автоклаву и положил рыжеволосую руку на его полированный бок. Борода его задралась. – Вот наш идеал! – провозгласил он. – Или, выражаясь точнее, вот модель нашего с вами идеала. Мы имеем здесь универсального потребителя, который всего хочет и всё, соответственно, может. Все потребности в нём заложены, какие только бывают на свете. И все эти потребности он может удовлетворить. С помощью нашей науки, разумеется. Поясняю для прессы. Модель универсального потребителя, заключённая в этом автоклаве, или, говоря по-нашему, в самозапиральнике, хочет неограниченно. Все мы, товарищи, при всём нашем уважении к нам, просто нули рядом с нею. Потому что она хочет таких вещей, о которых мы и понятия не имеем. И она не будет ждать милости от природы. Она возьмёт от природы всё, что ей нужно для полного счастья, то есть для удовлетворённости. Материально-магические силы сами извлекут из окружающей природы всё ей необходимое. Счастье данной модели будет неописуемым. Она не будет знать ни голода, ни жажды, ни зубной боли, ни личных неприятностей. Все её потребности будут мгновенно удовлетворяться по мере их возникновения.

– Простите, – вежливо сказал Эдик, – и все её потребности будут материальными?

– Ну разумеется! – вскричал Выбегалло. – Духовные потребности разовьются в соответствии! Я уже отмечал, что чем больше материальных потребностей, тем разнообразнее будут духовные потребности. Это будет исполин духа и корифей!

Я оглядел присутствующих. Многие были ошарашены. Корреспонденты отчаянно писали. Некоторые, как я заметил, со странным выражением переводили взгляд с автоклава на непрерывно глотающего кадавра и обратно. Стелла, припав лбом к моему плечу, всхлипывала и шептала: «Уйду я отсюда, не могу, уйду…» Я, кажется, тоже начинал понимать, чего опасался Ойра-Ойра. Мне представилась громадная отверстая пасть, в которую, брошенные магической силой, сыплются животные, люди, города, континенты, планеты и солнца…

– Амвросий Амбруазович, – сказал Ойра-Ойра. – А может универсальный потребитель создать камень, который даже при самом сильном желании не сумеет поднять?

Выбегалло задумался, но только на секунду.

– Это не есть матпотребность, – ответил он. – Это есть каприз. Не для того я создавал своих дублей, чтобы они, значить, капризничали.

– Каприз тоже может быть потребностью, – возразил Ойра-Ойра.

– Не будем заниматься схоластикой и казуистикой, – предложил Выбегалло. – И не будем проводить церковномистических аналогий.

– Не будем, – сказал Ойра-Ойра.

Б. Питомник сердито оглянулся на него и снова обратился к Выбегалле:

– А когда и где будет происходить демонстрация универсальной модели, Амвросий Амбруазович?

– Ответ, – сказал Выбегалло. – Демонстрация будет происходить здесь, в этой моей лаборатории. О моменте пресса будет оповещена дополнительно.

– Но это будет в ближайшие дни?

– Есть мнение, что это будет в ближайшие часы. Так что товарищам прессе лучше всего остаться и подождать.

Тут дубли Фёдора Симеоновича и Кристобаля Хозевича, словно по команде, повернулись и вышли. Ойра-Ойра сказал:

– Вам не кажется, Амвросий Амбруазович, что такую демонстрацию проводить в помещении, да ещё в центре города, опасно?

– Нам опасаться нечего, – веско сказал Выбегалло. – Пусть наши враги, эта, опасаются.

– Помните, я говорил вам, что возможна…

– Вы, товарищ Ойра-Ойра, недостаточно, значить, подкованы. Отличать надо, товарищ Ойра-Ойра, возможность от действительности, случайность от необходимости, теорию от практики и вообще…

– Всё-таки, может быть, на полигоне…

– Я испытываю не бомбу, – высокомерно сказал Выбегалло. – Я испытываю модель идеального человека. Какие будут ещё вопросы?

Какой-то умник из отдела Абсолютного Знания принялся расспрашивать о режиме работы автоклава. Выбегалло с охотой пустился в объяснения. Угрюмые лаборанты собирали свою технику удовлетворения духпотребностей. Кадавр жрал. Чёрная пара на нём потрескивала, расползаясь по швам. Ойра-Ойра изучающе глядел на него. Потом он вдруг громко сказал:

– Есть предложение. Всем, лично не заинтересованным, немедленно покинуть помещение.

Все обернулись к нему.

– Сейчас здесь будет очень грязно, – пояснил он. – До невозможности грязно.

– Это провокация, – с достоинством сказал Выбегалло.

Роман, схватив меня за рукав, потащил к двери. Я потащил за собой Стеллу. Вслед за нами устремились остальные зрители. Роману в институте верили, Выбегалле – нет. В лаборатории из посторонних остались одни корреспонденты, а мы столпились в коридоре.

– В чём дело? – спрашивали Романа. – Что будет? Почему грязно?

– Сейчас он рванёт, – отвечал Роман, не сводя глаз с двери.

– Кто рванёт? Выбегалло?

– Корреспондентов жалко, – сказал Эдик. – Слушай, Саша, душ у нас сегодня работает?

Дверь лаборатории отворилась, и оттуда вышли два лаборанта, волоча чан с пустыми вёдрами. Третий лаборант, опасливо оглядываясь, суетился вокруг и бормотал: «Давайте, ребята, давайте я помогу, тяжело ведь…»

– Двери закройте, – посоветовал Роман.

Суетящийся лаборант поспешно захлопнул дверь и подошёл к нам, вытаскивая сигареты. Глаза у него были круглые и бегали.

– Ну, сейчас будет… – сказал он. – Проницательный дурак, я ему подмигивал… Как он жрёт!.. С ума сойти, как он жрёт…

– Сейчас двадцать пять минут третьего… – начал Роман.

И тут раздался грохот. Зазвенели разбитые стёкла. Дверь лаборатории крякнула и сорвалась с петли. В образовавшуюся щель вынесло фотоаппарат и чей-то галстук. Мы шарахнулись. Стелла опять взвизгнула.

– Спокойно, – сказал Роман. – Уже всё. Одним потребителем на земле стало меньше.

Лаборант, белый, как халат, непрерывно затягиваясь, курил сигарету. Из лаборатории доносилось хлюпанье, кашель, неразборчивые проклятия. Потянуло дурным запахом. Я нерешительно промямлил:

– Надо посмотреть, что ли…

Никто не отозвался. Все сочувственно смотрели на меня. Стелла тихо плакала и держала меня за куртку. Кто-то кому-то объяснял шёпотом: «Он дежурный сегодня, понял?.. Надо же кому-то идти выгребать…»

Я сделал несколько неуверенных шагов к дверям, но тут из лаборатории, цепляясь друг за друга, выбрались корреспонденты и Выбегалло.

Господи, в каком они были виде!..

Опомнившись, я вытащил из кармана платиновый свисток и свистнул. Расталкивая сотрудников, ко мне заспешила авральная команда домовых-ассенизаторов.

Потребитель — исполин духа.

– Начнём с того, – с холодным презрением говорил Кристобаль Хозевич, – что ваш, простите, «Родильный Дом» находится в точности под моими лабораториями. Вы уже устроили один взрыв, и в результате я в течение десяти минут был вынужден ждать, пока в моём кабинете вставят вылетевшие стёкла. Я сильно подозреваю, что аргументы более общего характера вы во внимание не примете, и потому исхожу из чисто эгоистических соображений…

– Это, дорогой, моё дело, чем я у себя занимаюсь, – отвечал Выбегалло фальцетом. – Я до вашего этажа не касаюсь, хотя вот у вас в последнее время бесперечь текёт живая вода. Она у меня весь потолок замочила, и клопы от неё заводятся. Но я вашего этажа не касаюсь, а вы не касайтесь моего.

– Г-голубчик, – пророкотал Фёдор Симеонович, – Амвросий Амбруазович! Н-надо же принять во в-внимание в-возможные осложнения… В-ведь никто же не занимается, скажем, д-драконом в здании, х-хотя есть и огнеупоры, и…

– У меня не дракон, у меня счастливый человек! Исполин духа! Как-то странно вы рассуждаете, товарищ Киврин, странные у вас аналогии, чужие! Модель идеального человека – и какой-то внеклассовый огнедышащий дракон!..

– Г-голубчик, да дело же не в том, ч-что он внеклассовый, а в том, что он п-пожар может устроить…

– Вот, опять! Идеальный человек может устроить пожар! Не подумали вы, товарищ Фёдор Симеонович!

– Я г-говорю о д-драконе…

– А я говорю о вашей неправильной установке! Вы стираете, Фёдор Симеонович! Вы всячески замазываете! Мы, конечно, стираем противоречия… между умственным и физическим… между городом и деревней… между мужчиной и женщиной, наконец… Но замазывать пропасть мы вам не позволим, Фёдор Симеонович!

– К-какую пропасть? Что за ч-чертовщина, Р-роман, в конце концов?.. Вы же ему при мне об-объясняли! Я г-говорю, Амвросий Амб-бруазович, что ваш эксперимент оп-пасен, понимаете?.. Г-город можно повредить, п-понимаете?

– Я-то всё понимаю. Я-то не позволю идеальному человеку вылупляться среди чистого поля на ветру!

– Амвросий Амбруазович, – сказал Роман, – я могу ещё раз повторить свою аргументацию. Эксперимент опасен потому…

– Вот я, Роман Петрович, давно на вас смотрю и никак не могу понять, как вы можете применять такие выражения к человеку-идеалу. Идеальный человек ему, видите ли, опасен!

Тут Роман, видимо по молодости лет, потерял терпение.

– Да не идеальный человек! – заорал он. – А ваш гений-потребитель!

Воцарилось зловещее молчание.

– Как вы сказали? – страшным голосом осведомился Выбегалло. – Повторите. Как вы назвали идеального человека?

– Ян-нус Полуэктович, – сказал Фёдор Симеонович, – так, друг мой, нельзя всё-таки…

– Нельзя! – воскликнул Выбегалло. – Правильно, товарищ Киврин, нельзя! Мы имеем эксперимент международно-научного звучания! Исполин духа должен появиться здесь, в стенах нашего института! Это символично! Товарищ Ойра-Ойра с его прагматическим уклоном делячески, товарищи, относится к проблеме! И товарищ Хунта тоже смотрит узколобо! Не смотрите на меня, товарищ Хунта, царские жандармы меня не запугали, и вы меня тоже не запугаете! Разве в нашем, товарищи, духе бояться эксперимента? Конечно, товарищу Хунте, как бывшему иностранцу и работнику церкви, позволительно временами заблуждаться, но вы-то, товарищ Ойра-Ойра, и вы, Фёдор Симеонович, вы же простые русские люди!

– П-прекратите д-демагогию! – взорвался наконец и Фёдор Симеонович. – К-как вам не с-совестно нести такую чушь? К-какой я вам п-простой человек? И что это за словечко такое – п-простой? Это д-дубли у нас простые!..

– Я могу сказать только одно, – равнодушно сообщил Кристобаль Хозевич. – Я простой бывший Великий Инквизитор, и я закрою доступ к вашему автоклаву до тех пор, пока не получу гарантии, что эксперимент будет производиться на полигоне.

– И н-не ближе пяти к-километров от г-города, – добавил Фёдор Симеонович. – Или д-даже десяти.

По-видимому, Выбегалле ужасно не хотелось тащить свою аппаратуру и тащиться самому на полигон, где была вьюга и не было достаточного освещения для кинохроники.

– Так, – сказал он, – понятно. Отгораживаете нашу науку от народа. Тогда уж, может быть, не на десять километров, а прямо на десять тысяч километров, Фёдор Симеонович? Где-нибудь по ту сторону? Где-нибудь на Аляске, Кристобаль Хозевич, или откуда вы там? Так прямо и скажите. А мы запишем!

Снова воцарилось молчание, и было слышно, как грозно сопит Фёдор Симеонович, потерявший дар слова.

– Лет триста назад, – холодно произнёс Хунта, – за такие слова я пригласил бы вас на прогулку за город, где отряхнул бы вам пыль с ушей и проткнул насквозь.

– Нечего, нечего, – сказал Выбегалло. – Это вам не Португалия. Критики не любите. Лет триста назад я бы с тобой тоже не особенно церемонился, кафолик недорезанный.

Меня скрутило от ненависти. Почему молчит Янус? Сколько же можно? В тишине раздались шаги, в приёмную вышел бледный, оскаленный Роман и, щёлкнув пальцами, создал дубль Выбегаллы. Затем он с наслаждением взял дубля за грудь, мелко потряс, взялся за бороду, сладострастно рванул несколько раз, успокоился, уничтожил дубля и вернулся в кабинет.

– А ведь в-вас гнать надо, В-выбегалло, – неожиданно спокойным голосом произнёс Фёдор Симеонович. – Вы, оказывается, н-неприятная фигура.

– Критики, критики не любите, – отвечал, отдуваясь, Выбегалло.

И вот тут наконец заговорил Янус Полуэктович. Голос у него был мощный, ровный, как у джек-лондоновских капитанов.

– Эксперимент, согласно просьбе Амвросия Амбруазовича, будет произведён сегодня в десять ноль-ноль. Ввиду того, что эксперимент будет сопровождаться значительными разрушениями, которые едва не повлекут за собой человеческие жертвы, местом эксперимента назначаю дальний сектор полигона в пятнадцати километрах от городской черты. Пользуюсь случаем заранее поблагодарить Романа Петровича за его находчивость и мужество.

Некоторое время, по-видимому, все переваривали это решение. Во всяком случае, я переваривал. У Януса Полуэктовича была всё-таки несомненно странная манера выражать свои мысли. Впрочем, все охотно верили, что ему виднее. Были уже прецеденты.

– Я пойду вызову машину, – сказал вдруг Роман и, вероятно, прошёл сквозь стену, потому что в приёмной не появился.

Фёдор Симеонович и Хунта, наверное, согласно кивнули головами, а оправившийся Выбегалло вскричал:

– Правильное решение, Янус Полуэктович! Вовремя вы нам напомнили о потерянной бдительности. Подальше, подальше от посторонних глаз. Только вот грузчики мне понадобятся. Автоклав у меня тяжёлый, значить, пять тонн всё-таки…

– Конечно, – сказал Янус. – Распорядитесь.

В кабинете задвигали креслами, и я торопливо допил кофе.

В течение последующего часа я вместе с теми, кто ещё оставался в институте, торчал у подъезда и наблюдал, как грузят автоклав, стереотрубы, бронещиты и зипуны на всякий случай. Буран утих, утро стояло морозное и ясное.

Роман пригнал грузовик на гусеничном ходу. Вурдалак Альфред привёл грузчиков – гекатонхейров. Котт и Гиес шли охотно, оживлённо галдя сотней глоток и на ходу засучивая многочисленные рукава, а Бриарей тащился следом, выставив вперёд корявый палец, и ныл, что ему больно, что у него несколько голов кружатся, что он ночь не спал. Котт взял автоклав, Гиес – всё остальное. Тогда Бриарей, увидев, что ему ничего не досталось, принялся распоряжаться, давать указания и помогать советами. Он забегал вперёд, открывал и держал двери, то и дело присаживался на корточки и, заглядывая снизу, кричал: «Пошло! Пошло!» или «Правее бери! Зацепляешься!». В конце концов ему наступили на руку, а самого защемили между автоклавом и стеной. Он разрыдался, и Альфред отвёл его обратно в виварий.

В грузовик набилось порядочно народу. Выбегалло залез в кабину водителя. Он был очень недоволен и у всех спрашивал который час. Грузовик уехал было, но через пять минут вернулся, потому что выяснилось, что забыли корреспондентов. Появились дрожащие со сна Г. Проницательный и Б. Питомник, и грузовик наконец уехал.

На полигоне уже всё было готово. Публика пряталась за бронещиты. Выбегалло торчал из свежевырытой траншеи и молодецки смотрел в большую стереотрубу. Фёдор Симеонович и Кристобаль Хунта с сорокакратными биноктарами в руках тихо переговаривались по-латыни. Янус Полуэктович в большой шубе равнодушно стоял в стороне и ковырял тростью снег. Б. Питомник сидел на корточках возле траншеи с раскрытой книжечкой и авторучкой наготове. А Г. Проницательный, увешанный фото – и киноаппаратами, тёр замёрзшие щёки, крякал и стучал ногой об ногу за его спиной.

Небо было ясное, полная луна склонялась к западу. Мутные стрелы полярного сияния появлялись, дрожа, среди звёзд и исчезали вновь. Блестел снег на равнине, и большой округлый цилиндр автоклава был отчётливо виден в сотне метров от нас.

Выбегалло оторвался от стереотрубы, прокашлялся и сказал:

– Товарищи! То-ва-ри-щи! Что мы наблюдаем в эту стереотрубу? В эту стереотрубу, товарищи, мы, обуреваемые сложными чувствами, замирая от ожидания, наблюдаем, как защитный колпак начинает автоматически отвинчиваться… Пишите, пишите, – сказал он Б. Питомнику. – И поточнее пишите… Автоматически, значить, отвинчиваться. Через несколько минут мы будем иметь появление среди нас идеального человека – шевалье, значить, сан пёр э сан репрош…[18] Мы будем иметь здесь наш образец, наш символ, нашу крылатую мечту! И мы, товарищи, должны встретить этого гиганта потребностей и способностей соответствующим образом, без дискуссий, мелких дрязг и других выпадов. Чтобы наш дорогой гигант увидел нас какие мы есть на самом деле в едином строю и сплочёнными рядами. Спрячем же, товарищи, наши родимые пятна, у кого они ещё пока есть, и протянем руку своей мечте!

Я и простым глазом видел, как отвинтилась крышка автоклава и беззвучно упала в снег. Из автоклава ударила длинная, до самых звёзд, струя пара.

– Даю пояснение для прессы… – начал было Выбегалло, но тут раздался страшный рёв.

Земля поплыла и зашевелилась. Взвилась огромная снежная туча. Все повалились друг на друга, и меня тоже опрокинуло и покатило. Рёв всё усиливался, и, когда я с трудом, цепляясь за гусеницы грузовика, поднялся на ноги, я увидел, как жутко, гигантской чашей в мёртвом свете луны ползёт, заворачиваясь вовнутрь, край горизонта, как угрожающе раскачиваются бронещиты, как бегут врассыпную, падают и снова вскакивают вывалянные в снегу зрители. Я увидел, как Фёдор Симеонович и Кристобаль Хунта, накрытые радужными колпаками защитного поля, пятятся под натиском урагана, как они, подняв руки, силятся растянуть защиту на всех остальных, но вихрь рвёт защиту в клочья, и эти клочья несутся над равниной, подобно огромным мыльным пузырям, и лопаются в звёздном небе. Я увидел поднявшего воротник Януса Полуэктовича, который стоял, повернувшись спиной к ветру, прочно упёршись тростью в обнажившуюся землю, и смотрел на часы. А там, где был автоклав, крутилось освещённое изнутри красным, тугое облако пара, и горизонт стремительно загибался всё круче и круче, и казалось, что все мы находимся на дне колоссального кувшина. А потом совсем рядом с эпицентром этого космического безобразия появился вдруг Роман в своём зелёном пальто, рвущемся с плеч. Он широко размахнулся, швырнул в ревущий пар что-то большое, блеснувшее бутылочным стеклом, и сейчас же упал ничком, закрыв голову руками. Из облака вынырнула безобразная, искажённая бешенством физиономия джинна, глаза его крутились от ярости. Разевая пасть в беззвучном хохоте, он взмахнул просторными волосатыми ушами, пахнуло гарью, над метелью взметнулись призрачные стены великолепного дворца, затряслись и опали, а джинн, превратившись в длинный язык оранжевого пламени, исчез в небе. Несколько секунд было тихо. Затем горизонт с тяжёлым грохотом осел. Меня подбросило высоко вверх, и, придя в себя, я обнаружил, что сижу, упираясь руками в землю, неподалёку от грузовика.

Снег пропал. Всё поле вокруг было чёрным. Там, где минуту назад стоял автоклав, зияла большая воронка. Из неё поднимался белый дымок и пахло палёным.

Зрители начали подниматься на ноги. Лица у всех были испачканы и перекошены. Многие потеряли голос, кашляли, отплёвывались и тихо постанывали. Начали чиститься, и тут обнаружилось, что некоторые раздеты до белья. Послышался ропот, затем крики: «Где брюки? Почему я без брюк? Я же был в брюках!», «Товарищи! Никто не видел моих часов?», «И моих!», «И у меня тоже пропали!», «Зуба нет, платинового! Летом только вставил…», «Ой, а у меня колечко пропало… И браслет!», «Где Выбегалло? Что за безобразие? Что всё это значит?», «Да чёрт с ними, с часами и зубами! Люди-то все целы? Сколько нас было?», «А что, собственно, произошло? Какой-то взрыв… Джинн… А где же исполин духа?», «Где потребитель?», «Где Выбегалло, наконец?», «А горизонт видел? Знаешь, на что это похоже?», «На свёртку пространства, я эти шутки знаю…», «Холодно в майке, дайте что-нибудь…», «Г-где же этот Выб-бегалло? Где этот д-дурак?».

Земля зашевелилась, и из траншеи вылез Выбегалло. Он был без валенок.

– Поясняю для прессы, – сипло сказал он.

Но ему не дали пояснить. Магнус Фёдорович Редькин, пришедший специально, чтобы узнать наконец, что же такое настоящее счастье, подскочил к нему, тряся сжатыми кулаками, и завопил:

– Это шарлатанство! Вы за это ответите! Балаган! Где моя шапка? Где моя шуба? Я буду на вас жаловаться! Где моя шапка, я спрашиваю?

– В полном соответствии с программой… – бормотал Выбегалло, озираясь. – Наш дорогой исполин…

На него надвинулся Фёдор Симеонович.

– Вы, м-милейший, з-зарываете свой т-талант в землю. В-вами надо отдел Об-боронной Магии усилить. В-ваших идеальных людей н-на неприятельские б-базы сбрасывать надо. Н-на страх аг-грессору.

Выбегалло попятился, заслоняясь рукавом зипуна. К нему подошёл Кристобаль Хозевич, молча меряя его взглядом, швырнул ему под ноги испачканные перчатки и удалился. Жиан Жиакомо, наспех создавая себе видимость элегантного костюма, прокричал издали:

– Это же феноменально, сеньоры! Я всегда питал к нему некоторую антипатию, но ничего подобного я и представить себе не мог…

Тут, наконец, разобрались в ситуации Г. Проницательный и Б. Питомник. До сих пор, неуверенно улыбаясь, они глядели каждому в рот, надеясь что-нибудь понять. Затем они сообразили, что всё идёт далеко не в полном соответствии. Г. Проницательный твёрдыми шагами приблизился к Выбегалле и, тронув его за плечо, сказал железным голосом:

– Товарищ профессор, где я могу получить назад мои аппараты? Три фотоаппарата и один киноаппарат.

– И моё обручальное кольцо, – добавил Б. Питомник.

– Пардон, – сказал Выбегалло с достоинством. – Он ву демандера канд он ура безуан де ву[19]. Подождите объяснений.

Корреспонденты оробели. Выбегалло повернулся и пошёл к воронке. Над воронкой уже стоял Роман.

– Чего здесь только нет… – сказал он ещё издали.

Исполина-потребителя в воронке не оказалось. Зато там было всё остальное и ещё многое сверх того. Там были фото– и киноаппараты, бумажники, шубы, кольца, ожерелья, брюки и платиновый зуб. Там были валенки Выбегаллы и шапка Магнуса Фёдоровича. Там оказался мой платиновый свисток для вызова авральной команды. Кроме того, мы обнаружили там два автомобиля «Москвич», три автомобиля «Волга», железный сейф с печатями местной сберкассы, большой кусок жареного мяса, два ящика водки, ящик жигулёвского пива и железную кровать с никелированными шарами.

Натянув валенки, Выбегалло, снисходительно улыбаясь, заявил, что теперь можно начать дискуссию. «Задавайте вопросы», – сказал он. Но дискуссии не получилось. Взбешённый Магнус Фёдорович вызвал милицию. Примчался на «газике» юный сержант Ковалёв. Всем нам пришлось записаться в свидетели. Сержант Ковалёв ходил вокруг воронки, пытаясь обнаружить следы преступника. Он нашёл огромную вставную челюсть и глубоко задумался над нею. Корреспонденты, получившие свою аппаратуру и увидевшие всё в новом свете, внимательно слушали Выбегаллу, который опять понёс демагогическую ахинею насчёт неограниченных и разнообразных потребностей. Становилось скучно, я мёрз.

– Пошли домой, – сказал Роман.

– Пошли, – сказал я. – Откуда ты взял джинна?

– Выписал вчера со склада. Совсем для других целей.

– А что всё-таки произошло? Он опять обожрался?

– Нет, просто Выбегалло дурак, – сказал Роман.

– Это понятно, – сказал я. – Но откуда катаклизм?

– Всё отсюда же, – сказал Роман. – Я говорил ему тысячу раз: «Вы программируете стандартного суперэгоцентриста. Он загребёт все материальные ценности, до которых сможет дотянуться, а потом свернёт пространство, закуклится и остановит время». А Выбегалло никак не может взять в толк, что истинный исполин духа не столько потребляет, сколько думает и чувствует.

Вот так наша „элитка“ под себя и гребёт. Развелось этих оффшорных кадавров немерено. И они никогда не остановятся...

А вот урок классической политики от Юрия Никитина.

— Граф, — спросил я с раздражением, — что вы там молча про меня хрюкнули?

— Да так, — ответил он мирно, — просто подумал, а что, мы в самом деле не можем ввести войска по просьбе канцлера или герцога?

Я ответил раздраженно:

— Какой дурак вам такое сказал?.. Конечно же, можем.— Вы переоцениваете мое великодушие, — сказал я мрачно, — я еще та беспринципная свинья! Особенно когда дело касается политики. У нас, мужчин, из утробы матери идет стремление быть лучшими, а быть лучшим в политике — это стать самым подлым, хитрым, лживым, нарушающим любые договоры, если это на пользу.

Он каркнул довольно:

— Ага!.. Так и думал. А что, если никто даже из них не обратится за помощью?

— Так не бывает, — разъяснил я,  всегда найдется кто-то. Но даже если бы не нашлось, что невероятно в нашем многовекторном мире, вступили бы в действие законы всеобщей гуманности, приоритеты человеческих ценностей над нечеловеческими, мультикорректность и толерантность…

Он спросил упавшим голосом:

— А… что… это?

Я отмахнулся.

— Да вам какая разница? Я и сам не знаю. Это такая дымовая завеса из слов, что позволяет позволить себе демократические вольности. А если мы демократы, то бываем просто обязаны в удобных для нас случаях по долгу совести и чувства интернационализма…

Он спросил опасливо:

— А это что такое?

— Мы все от Адама и Евы, — напомнил я. — Не слыхали? Но это правда, потому что так записано. Мы обязаны из сострадания к своим братьям, томящимся под гнетом жестокой диктатуры, ввести войска для помощи стонущему народу, лишенному всех прав, свобод, избирательного права и прочих привилегий как бы свободного человека! Мы ж за справедливость, или как? Мы мирные люди, но армию разве распускаем? Увы, к нашему всеобщему несчастью, всегда находятся безголовые агрессоры, что спят и видят… Потому армию будем крепить, чтобы давать сдачи, даже заранее!.. Война должна быть до победного конца и на чужой территории! Добьем вражеского зверя, не ожидая, пока он нападёт сам, в его же вонючей норе!

Он удовлетворением кивнул.

— Я так и думал. Потому даже не стал спрашивать.

— Вы правильный вице-канцлер, — сказал я с удовлетворением.

Он поинтересовался деловито:

— Для делегации устроить какое-нибудь празднество?

— Нет, — отрезал я, — но скажите, что очень и даже страстно хотели, они такие дорогие гости, такие дорогие!.. но в данное время армия выступает в поход для наведения конституци… нет, принуждения местных бунтовщиков к миру. Да, это лучше. И рамки полномочий поширше.

Он спросил деловито:

— Насколько шире?

Я поморщился.

— Ну что вы такой законник?.. Просто шире, намного шире. Разве мы не широкие натуры? Вплоть до исчезновения границ. До каких пределов дойдем, там и будут наши границы на языке дипломатии. Главное, перебить побольше мятежных лордов, а то после окончания военного времени будет труднее. Правда, можно ввести комендантский час…

— А что это?

— То же самое военное время, — пояснил я, — только дискретно. С полуночи и до утра.

— А-а-а, — сказал он понимающе, — очень хорошее время для арестов.

— Только комендантский тоже нельзя держать долго, — предупредил я. — Как демократы, мы должны перебить всех нужных в установленные временные рамки. Можно, кстати, и ненужных.

— Понимаю, — ответил он. — За это время нужно окончательно провести дозачистку, как вы поэтично говорите, неугодных элементов, чтобы оставшиеся ненужные… или нужные?., а то я что-то запутался, жили в мире и благополучии.

— Мы должны вести себя, — предупредил я, — как истинные и убежденные демократы!

— Казнить только лордов?

— Можно заодно и нейтралов, — пояснил я с отвращением, — что это за люди без ясно выраженной гражданской позиции?

— Ага, — сказал он, — простой люд ни в коем случае не трогать, да?.. Может быть, в отдельных случаях им можно даже разрешать грабить имения неугодных нам феодалов?

Я кивнул.

— Верно, граф. Тем самым они становятся соучастниками прес… гм, очищающего действия революционного процесса.

— …и беззаветно преданными вам, — добавил он. — Я отмечу имения, грабеж которых не нанесет вашей казне ущерба.

— А потом эти имения можно раздать, — сказал я, — самым мелким из наших сторонников. Безбаннерные и разоренным будут рады до свинячьего писка.

— Ну да, — согласился он, — земля-то останется.

— Но пир все же организуйте, — велел я. — Ничто так не сближает мужчин, как бабы и совместная выпивка…

„Ричард-длинные руки — король-консорт“. Юрий Никитин

Чтобы не было вины

... А это важный шаг к переходу в более цивилизованное общество. С культурными запросами. Ты заметил, я даже убивать не люблю топором по голове, это некрасиво и недуховно, а только издали, чтоб я тут нажал, а там что-то упало.

Он спросил с недоверием:

— А это не выглядит… трусостью?

— Это признак высокой культуры и духовности, — пояснил я. — Это эстетично, когда даже не мараешь руки. При соблюдении этих условий даже высокоодаренные ценители прекрасного готовы воевать, не вставая с дивана…

Он содрогнулся.

— Страшные вещи говоришь. Когда топором по голове — это понятно, убил. А когда вот так издали… то вроде бы и не убил, хотя еще как убил!

Культура и цивилизация, — высокопарно пояснил я, — в том, что можно убивать издали, к тому же сразу тысячами, и не видеть крови!..

Он сказал серьезно:

— Жуть какая. Я за то, чтобы убивать топором по голове. Или мечом. Тогда видишь, кого убиваешь. И точно не убьешь женщину или ребенка. А из магического арбалета… Пускаешь стрелу здесь, а там далеко Что-то едва заметное падает. Подумаешь! Когда нет чувства, что убил человека, можно убивать и убивать.

Для этого все и сделано, — пояснил я, — чтобы не было вины! Когда вот так издали, то любой трус может убить хоть тысячи. Или, скажем, очень совестливый… Тут спустил тетиву, а там в другом королевстве тысяча человек упали мертвыми! Это же какое счастье для тех, кто любит поговорить о культуре и гуманизме!

Небоскрёбы магов, Юрий Никитин

Продолжим  Ярославом Гашеком. Он смеялся всегда, плюя на трагизм жизни в среде идиотов. Таких авторов в мировой литературе, пожалуй что, больше нет...

«Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны» (имеется ввиду Первая) отрывок…

О вере

… Наконец они вошли в ризницу, и фарар выдал фельдкурату походный алтарь под расписку следующего содержания : « Получил походный алтарь, который случайно попал в Вршовицкий храм. Фельдкурат Отто Кац.»
Пресловутый алтарь был изделием венской еврейской фирмы Мориц Малер, изготовлявшей всевозможные предметы, необходимые для богослужения и религиозного обихода, как-то: четки, образки святых. Алтарь состоял из трех растворов и был покрыт фальшивой позолотой, как и вся слава святой церкви. Не было никакой возможности, не обладая фантазией, установить, что, собственно нарисовано на этих трех растворах. Ясно только, что алтарь этот могли с таким же успехом использовать язычники из Замбези или бурятские и монгольские шаманы. Намалеванный кричащими красками, этот алтарь издали казался цветной таблицей для проверки зрения железнодорожников. Выделялась только одна фигура какого-то голого человека с сиянием вокруг головы и с позеленевшим телом, словно огузок протухшего и разлагающегося гуся. Хотя этому святому никто ничего плохого не делал, а, наоборот, по обеим сторонам от него находились два крылатых существа, которые должны были изображать ангелов, — на зрителя картина производил такое же впечатление, будто голый святой орет от ужаса при виде окружающей компании: дело в том, что ангелы выглядели сказочными чудовищами, чем-то сродни между крылатой дикой кошкой и апокалипсическим чудовищем.
На противоположной створке алтаря намалевали образ, который должен был изображать троицу. Голубя художнику в общем не особенно удалось испортить. Художник нарисовал какую-то птицу, которая так же походила на голубя, как и на белую курицу породы виандот.
Зато бог-отец был похож на разбойника с дикого Запада, каких преподносят публике захватывающие кровавые американские фильмы.
Бог-сын, наоборот, был изображен в виде веселого молодого человека, с порядочным брюшком, прикрытым чем-то вроде плавок. В общем, бог-сын походил на спортсмена: крест он держал в руке так элегантно, точно это была теннисная ракетка. Издали вся троица расплывалась, и создавалось впечатление, будто в крытый вокзал въезжает поезд»…

„О тернистом пути греха“ Проповедь фельдкурата Отто Каца.

— Вы, лодыри, никогда ничему не  научитесь, --  продолжал фельдкурат. --  Я  за то,  чтобы  всех вас  расстрелять.  Всем понятно? Утверждаю с этого святого места, негодяи, ибо бог есть бытие... которое стесняться не  будет,  а задаст  вам  такого перцу, что вы очумеете! Ибо вы не хотите обратиться ко Христу и предпочитаете идти тернистым путем греха...     — Во-во,   начинается. Здорово  надрался!  -- радостно зашептал Швейку сосед.     — ...Тернистый путь греха — это, болваны вы этакие, путь борьбы с пороками. Вы, блудные сыны, предпочитающие валяться  в одиночках,  вместо того чтобы вернуться к отцу нашему, обратите взоры ваши к небесам и победите. Мир  снизойдет в  ваши  души, хулиганы... Я просил бы там, сзади, не фыркать! Вы не жеребцы и не  в стойлах находитесь, а в храме божьем. Обращаю на это ваше внимание, голубчики... Так где бишь я  остановился? Ja,  liber den  Seelenfrieden, sehr gut!/ Да, насчет мира душевного, очень хорошо! (нем.)/ Помните, скоты, что вы  люди и  должны  сквозь темный  мрак  действительности  устремить взоры в беспредельный простор вечности и постичь, что все здесь тленно и недолговечно и что только один бог  вечен.  Sehr gut,  nicht  wahr, meine Herren?/ Очень хорошо, не правда ли, господа? (нем.)/ А если вы воображаете,  что  я  буду денно и нощно за вас молиться, чтобы милосердный бог, болваны, вдохнул свою душу  в ваши  застывшие сердца  и  святой своею  милостью  уничтожил беззакония ваши, принял бы вас в лоно свое навеки и во веки  веков не  оставлял своею милостью вас, подлецов, то вы жестоко ошибаетесь! Я вас в обитель рая вводить не намерен...     Фельдкурат икнул.     — Не  намерен... -- упрямо повторил он. — Ничего не стану для вас делать. Даже не подумаю,  потому что  вы  неисправимые негодяи.  Бесконечное  милосердие всевышнего не поведет вас по жизненному пути и не коснется вас дыханием божественной  любви, ибо  господу  богу и  в  голову не  придет  возиться с такими мерзавцами... Слышите, что я говорю? Эй вы там, в подштанниках! Двадцать подштанников посмотрели  вверх  и в  один голос сказали:     — Точно так, слышим.

— Мало   только слышать, --   продолжал  свою проповедь фельдкурат. — В окружающем вас мраке, болваны, не  снизойдет к вам  сострадание  всевышнего, ибо и милосердие божье имеет свои пределы. А ты, осел, там, сзади, не смей  ржать, не  то  сгною тебя  в  карцере; и  вы,  внизу, не думайте, что вы в кабаке! Милосердие божье бесконечно, но только для порядочных людей,  а не  для  всякого отребья,  не  соблюдающего ни его законов, ни воинского устава. Вот что я хотел вам сказать. Молиться  вы  не умеете  и  думаете, что ходить в церковь — одна потеха, словно здесь театр или кинематограф. Я вам это из башки  выбью, чтобы вы   не  воображали, будто  я  пришел сюда  забавлять  вас  и увеселять. Рассажу вас, сукиных детей, по одиночкам — вот  что я сделаю. Только время с вами теряю, совершенно зря теряю. Если бы  вместо  меня был здесь сам фельдмаршал или сам архиепископ, вы бы все равно не исправились  и  не
обратили  души  ваши  к господу.  И  все-таки когда-нибудь вы меня вспомните и скажете:»Добра он нам желал..."

Из рядов подштанников послышалось всхлипывание. Это рыдал Швейк.

Фельдкурат посмотрел вниз. Швейк тер глаза кулаком. Вокруг царило всеобщее ликование.     — Пусть  каждый из  вас берет пример с этого человека, — продолжал фельдкурат, указывая  на Швейка. --  Что  он делает? Плачет. Не плачь, говорю тебе! Не плачь! Ты хочешь исправиться? Это  тебе,  голубчик, легко  не удастся. Сейчас вот плачешь, а вернешься в свою камеру и опять станешь таким же негодяем,  как и   раньше.   Тебе еще  придется  поразмыслить о  бесконечном милосердии божьем, долго придется совершенствоваться, пока твоя грешная душа не выйдет наконец на тот путь истинный,  по коему надлежит  идти...  Днесь на наших глазах заплакал один из вас, захотевший обратиться  на  путь истины,  а  что делают   все остальные?  Ни  черта. Вот, смотрите: один что-то жует, словно родители у него были жвачные животные, а другой в храме  божьем ищет  вшей  в своей  рубашке. Не можете дома чесаться, что ли?Обязательно во время богослужения надо. Смотритель,  вы совсем не  следите  за порядком! Ведь вы же солдаты, а не какие-нибудь балбесы штатские, и вести себя должны, как полагается солдатам, хотя бы и в церкви. Займитесь, черт побери,  поисками
бога,  а вшей будете искать дома! На этом, хулиганье, я кончил и требую, чтобы  во  время обедни вы вели себя прилично, а не как в прошлый раз, когда в задних рядах казенное белье обменивали на  хлеб  и лопали этот хлеб при возношении святых даров.

Фельдкурат  сошел с кафедры и проследовал в ризницу, куда направился за ним и смотритель. Через минуту смотритель  вышел, подошел   прямо   к   Швейку,  вытащил его  из  кучи двадцати подштанников и отвел в ризницу.   Фельдкурат сидел, развалясь, на  столе  и свертывал  себе сигарету. Когда Швейк вошел, фельдкурат сказал:     — Ну,  вот и вы. Я тут поразмыслил и считаю, что
раскусил вас как следует. Понимаешь? Это первый случай, чтобы у  меня  в церкви кто-нибудь разревелся.     Он  соскочил со стола и, тряхнув Швейка за плечо, крикнул, стоя под большим мрачным образом Франциска Салеского:     — Признайся, подлец, что ревел ты только так, для смеха!     Франциск Салеский вопросительно  глядел  на Швейка.  А  с другой   стороны   на  Швейка  с  изумлением взирал  какой-то великомученик. В зад ему кто-то вонзил зубья пилы,  и какие-то неизвестные римские  солдаты  усердно распиливали его. На лице мученика не отражалось ни страдания, ни удовольствия, ни сияния мученичества. Его лицо выражало только удивление, как будто  он хотел  сказать:  «Как это я, собственно, дошел до жизни такой и что вы, господа, со мною делаете?»

Святая месса в исполнении фельдкурата Отто Каца

За следующим номером программы — святой мессой — публика следила с напряженным вниманием и нескрываемой симпатией.  Один из  арестантов  даже  побился  об заклад, что фельдкурат уронит чашу с дарами. Он поставил весь свой  паек  хлеба  против  двух оплеух — и выиграл.
Нельзя сказать, чтобы чувство, которое наполняло в часовне души тех,  кто  созерцал  исполняемые фельдкуратом обряды, было мистицизмом верующих или набожностью рьяных  католиков.  Скорее оно  напоминало  то чувство, какое рождается в театре, когда мы не знаем содержания пьесы, а действие все больше запутывается и мы  с   нетерпением   ждем   развязки.   Все   были   захвачены представлением, которое давал фельдкурат у алтаря. Арестанты не спускали  глаз  с ризы, надетой наизнанку: все с воодушевлением следили за спектаклем, разыгрываемым у  алтаря,  испытывая  при этом эстетическое наслаждение.
Рыжий  министрант,  дезертир  из  духовных,  специалист по мелким  кражам  в  Двадцать  восьмом  полку,  честно   старался восстановить  по  памяти  весь  ход  действия,  технику и текст святой  мессы.  Он   был   для   фельдкурата   одновременно   и министрантом   и   суфлером,  что  не  мешало  святому  отцу  с необыкновенной  легкостью  переставлять  целые  фразы.   Вместо обычной  мессы  фельдкурат  раскрыл  в  требнике рождественскую мессу и начал служить ее к вящему удовольствию публики.  Он  не обладал ни голосом, ни слухом, и под сводами церкви раздавались визг и рев, словно в свином хлеву.
— Ну  и  нализался  сегодня, нечего сказать, — с огромным удовлетворением отметили перед алтарем. — Здорово его развезло! Наверное, опять где-нибудь у девок напился.
Пожалуй,  уже  в  третий  раз  у  алтаря   звучало   пение фельдкурата  «Ite,  missa  est», напоминавшее воинственный клич индейцев, от которого дребезжали стекла. Затем  фельдкурат  еще раз  заглянул  в  чашу,  проверить, не осталось ли там еще хоть капли вина, поморщился и обратился к слушателям:      — Ну, а теперь, подлецы,  можете  идти  домой.  Конец.  Я заметил,  что вы не проявляете той набожности, которую подобало бы проявить в церкви  перед  святым  алтарем.  Хулиганы!  Перед лицом  всевышнего  вы  не  стыдитесь громко смеяться и кашлять, харкать и шаркать ногами... даже при мне, хотя я  здесь  вместо девы  Марии,  Иисуса  Христа  и  бога  отца,  болваны! Если это повторится впредь, то я с  вами  расправлюсь  как  следует.  Вы будете  знать, что существует не только тот ад, о котором я вам позапрошлый раз говорил в проповеди,  но  и  ад  земной!  Может быть,  от  первого  вы  и спасетесь, но от второго вы у меня не отвертитесь. Abtreten!

Меня  забавляет идиотизм дилеров безалкогольного пива. Вообще, на хрена оно нужно, пиво это. Кто жил в СССР, знает, в чем прелесть посидеть с приятелями за несколькими кружечками жигулёвского по 22 копейки кружка. Но пойло с запахом пива — это тот же фастфуд, где вам втюхивают жёваную кем-то табуретку со вкусом бифштекса или курицы (пищевые добавки есть на все случаи жизни). Особенно восхищает упитанный чех, рекламирующий безалкогольного жатецкого гуся, причем с этого пивка указанный чех раскатывает внутри обруча, чего трезвый человек точно поостережётся.

И не знают безалкогольные чехи, что Ярослав Гашек их же и высмеял. Не читают родную классику, толерасты... 

О вреде безалкогольных напитков

Если бы вы знали старого Вейводу, десятника из Вршовиц! Тот, осмелюсь доложить, господин лейтенант, решил никогда не употреблять таких напитков, от которых он мог бы опьянеть. Опрокинул он рюмку на дорогу и вышел из дому искать напитки без алкоголя. Сначала, значит, остановился в трактире «У остановки», заказал четвертинку вермута и стал осторожно расспрашивать хозяина, что, собственно, пьют абстиненты. Он совершенно правильно считал, что чистая вода даже для абстинентов — крепкий напиток. Хозяин ему разъяснил, что абстиненты пьют содовую воду, лимонад, молоко и потом безалкогольные вина, холодный чесночный суп и другие безалкогольные напитки. Из всех этих напитков старому Вейводе понравились только безалкогольные вина. Он спросил, бывает ли также безалкогольная водка, выпил ещё одну четвертинку и поговорил с хозяином о том, что действительно грех напиваться часто. Хозяин ему ответил на это, что он всё может снести, только не пьяного человека, который надерётся где-нибудь, а к нему приходит отрезвиться бутылкой содовой воды, да ещё и наскандалит. «Надерись у меня, — говорил хозяин, — тогда ты мой человек, а не то я тебя и знать не хочу!» Старый Вейвода тут допил и пошёл дальше, пока не пришёл, господин лейтенант, на Карлову площадь, в винный погребок, куда он и раньше захаживал; там он спросил, нет ли у них безалкогольных вин. «Безалкогольных вин у нас нет, господин Вейвода, — сказали ему, — но вермут и шерри имеются». Старому Вейводе стало как-то совестно, и он решил выпить четвертинку вермута и четвертинку шерри. Пока он там сидел, он познакомился, господин лейтенант, с одним таким же абстинентом. Слово за слово, хватили они ещё по четвертинке шерри, разговорились, и тот пан сказал, что знает место, где подают безалкогольные вина. «Это на Бользановой улице, вниз по лестнице, там играет граммофон». За такое приятное сообщение пан Вейвода поставил на стол целую бутылку вермута, и потом оба отправились на Бользанову улицу, где надо было спуститься вниз по лестнице и где играет граммофон.

Действительно, там подавали одни фруктовые вина, не только что без спирта, но и вообще без алкоголя. Сперва они заказали по пол-литра вина из крыжовника, затем пол-литра смородинного вина, а когда выпили ещё по пол-литра безалкогольного крыжовенного вина, ноги у них стали отниматься после всех этих вермутов и шерри, которые они перед тем выпили. Тут они стали кричать и требовать официального подтверждения, действительно ли то, что они здесь пьют, безалкогольные вина. Они абстиненты, и, если немедленно им такого подтверждения не принесут, они всё разобьют вдребезги, вместе с граммофоном… Ну, пришлось полицейским вытащить обоих по лестнице наверх, на Бользанову улицу. Пришлось запихать их в корзину, пришлось посадить их в одиночные камеры. Обоих, как абстинентов, пришлось осудить за пьянство.

Рынок всё уладит...

Старший писарь с поваром обегали все село, тщетно разыскивая свинью. Повсюду им отвечали, что москали все или съели, или забрали.

Разбудили также еврея в корчме, который стал рвать на себе пейсы и сожалеть, что не может услужить панам солдатам, а под конец пристал к ним, прося купить у него старую, столетнюю корову, тощую дохлятину.

Он требовал за нее бешеные деньги, рвал бороду и клялся, что такой коровы не найти во всей Галиции, во всей Австрии и Германии, во всей Европе и во всем мире. Он выл, плакал и божился, что это самая толстая корова, которая по воле Иеговы когда-либо появлялась на свет божий. Он клялся всеми праотцами, что смотреть на эту корову приезжают из самого Волочиска, что по всему краю идет молва, что это не корова, а сказка, что это даже не корова, а самый тучный буйвол.

В конце концов он упал перед ними и, обнимая колена то одного, то другого, взывал: «Убейте лучше старого несчастного еврея, но без коровы не уходите». Его завывания привели писаря и повара в совершенное замешательство, и в конце концов они потащили эту дохлятину, которой погнушался бы любой живодер, к полевой кухне.

Еще долго после этого, когда уже деньги были у него в кармане, еврей плакал, что его окончательно погубили, уничтожили, что он сам себя ограбил, продав задешево такую великолепную корову. Он умолял повесить его за то, что на старости лет сделал такую глупость, из-за которой его праотцы перевернутся в гробу. Повалявшись еще немного в пыли, он вдруг стряхнул с себя всю скорбь, пошел домой в каморку и сказал жене: «Elsalebn /Эльза, жизнь моя (еврейск.), солдаты глупые, а Натан твой умный!»

С коровой было много возни. Моментами казалось, ее вообще невозможно ободрать. Когда с нее стали сдирать шкуру, шкура разорвалась и под ней показались мускулы, скрученные, как высохшие корабельные канаты.

В одном из «Голых пистолетов» начальница полиции говорит главному герою, который по недоразумению разнёс городской зоопарк: «Из-вас в Нью-Йорке всем правят обезьяны!» Главный герой парирует: «Не я их выбирал». Вот и мы видим, что нами правят млекопитающие, которых мы не выбирали. Причём категорически некомпетентные. Главная по науке третьесортная кадровичка Голодец, взятый в правительство по блату с третьего курса Аркаша Дворкович, прикупивший себе доктора философии за бугром, Кудрин, также не имеющий советского высшего образования и получивший степень за бугром, недоучившаяся аспирантка Набиуллина и так далее... Такие наслесарят. Вот они и гробят Россию.

Впрочем, серьёзный человек Омар Хайям писал о том же самом, только не про Россию, понятно, сотни лет назад. Однако, слово поэта ни хрена не дошло до адресатов...

Лучше впасть в нищету, голодать или красть,
Чем в число блюдолизов презренных попасть.
Лучше кости глодать, чем прельститься сластями
За столом у мерзавцев, имеющих власть.

Недостойно — стремиться к тарелке любой,
Словно жадная муха, рискуя собой.
Лучше пусть у Хайяма ни крошки не будет,
Чем подлец его будет кормить на убой!

В этом мире глупцов, подлецов, торгашей
Уши, мудрый, заткни, рот надежно зашей,
Веки плотно зажмурь — хоть немного подумай
О сохранности глаз, языка и ушей!

Знайся только с достойными дружбы людьми,
С подлецами не знайся, себя не срами.
Если подлый лекарство нальет тебе — вылей!
Если мудрый подаст тебе яду — прими!

О мудрец! Если тот или этот дурак
Называет рассветом полуночный мрак, –
Притворись дураком и не спорь с дураками.
Каждый, кто не дурак, — вольнодумец и враг!

Если есть у тебя для жилья закуток –
В наше подлое время — и хлеба кусок,
Если ты никому не слуга, не хозяин –
Счастлив ты и воистину духом высок.

Вы, злодейству которых не видно конца,
В Судный день не надейтесь на милость творца!
Бог, простивший не сделавших доброго дела,
Не простит сотворившего зло подлеца.

Если все государства, вблизи и вдали,
Покоренные, будут валяться в пыли –
Ты не станешь, Великий Владыка, бессмертным.
Твой удел невелик — три аршина земли.

Издеваться над некомпетентными персонажами, по недоразумению попавшими на должность, начал ещё Марк Твен («Как я редактировал сельскохозяйственную газету»). Эту тему развил Гашек от лица одного из своих героев, вольноопределяющегося Марека. 

Дорогой друг, — сказал вольноопределяющийся, — история, которую я вам сейчас изложу, со всею очевидностью вам докажет, что человеку свойственно ошибаться. Господа, там, сзади! Уверен, что вы перестанете играть в «мясо», ибо то, что я вам сейчас расскажу, покажется вам очень интересным, хотя бы потому, что многих специальных терминов вы не поймёте. Я расскажу вам повесть о «Мире животных», чтобы вы позабыли о наших нынешних военных невзгодах.
Каким образом я стал редактором «Мира животных», этого весьма интересного журнала, — долгое время было неразрешимой загадкой для меня самого. Потом я пришёл к убеждению, что мог пуститься на такую штуку только в состоянии полной невменяемости. Так далеко завели меня дружеские чувства к одному моему старому приятелю — Гаекy, Гаек добросовестно редактировал этот журнал, пока не влюбился в дочку его издателя, Фукса. Фукс прогнал Гаека в два счёта со службы и велел ему подыскать для журнала какого-нибудь порядочного редактора.
Как видите, тогдашние условия найма и увольнения были довольно странные.
Когда мой друг Гаек представил меня издателю, тот очень ласково меня принял и осведомился, имею ли я какое-нибудь понятие о животных. Моим ответом он остался очень доволен. Я высказался в том смысле, что всегда очень уважал животных и видел в них только ступень перехода к человеку и что, с точки зрения покровительства животным, я особенно прислушивался к их нуждам и стремлениям. Каждое животное хочет только одного, а именно: чтобы перед съедением его умертвили по возможности безболезненно.
Карп, например, с самого своего рождения сохраняет укоренившееся представление, что очень некрасиво со стороны кухарки вспарывать ему брюхо заживо. С другой стороны, возьмём обычай рубить петухам головы. Общество покровительства животных борется как только может за то, чтобы птицу не резали неопытной рукой. Скрюченные позы жареных гольцов как нельзя лучше свидетельствуют о том, что, умирая, они протестуют против того, чтобы их заживо жарили на маргарине. Что касается индюков…
Тут издатель прервал меня и спросил, знаком ли я с птицеводством, разведением собак, с кролиководством, пчеловодством, вообще с жизнью животных во всём её многообразии, сумею ли я вырезать из других журналов картинки для воспроизведения, переводить из иностранных журналов специальные статьи о животных, умею ли я пользоваться Бремом и смогу ли писать передовицы из жизни животных применительно к католическому календарю, к переменам погоды, к периодам охоты, к скачкам, дрессировке полицейских собак, национальным и церковным праздникам, короче, обладаю ли я журналистским кругозором и способностью обрисовать момент в короткой, но содержательной передовице.
Я заявил, что план правильного ведения такого рода журнала, как «Мир животных», мною уже давно обдуман и разработан и что все намеченные отделы и рубрики я вполне могу взять на себя, так как обладаю всеми необходимыми данными и знаниями в упомянутых областях.
Моим стремлением будет поднять журнал на небывалую высоту. Реорганизовать его как в смысле формы, так и содержания. Далее я сказал, что намерен завести новые разделы, например, «Уголок юмора зверей», «Животные о животных» (применяясь, конечно, к политическому моменту), и преподносить читателям сюрприз за сюрпризом, чтобы они опомниться не смогли, когда будут читать описание различных животных. Раздел «Звериная хроника» будет чередоваться с новой программой решения проблемы о домашних животных и «Движением среди скота».
Издатель опять прервал меня и сказал, что этого вполне достаточно и что если мне удастся выполнить хотя бы половину, то он мне подарит парочку карликовых виандоток, получивших первый приз на последней берлинской выставке домашней птицы: их владелец тогда же был удостоен золотой медали за отличное спаривание.
Могу сказать: старался я по мере сил и возможностей и свою «правительственную» программу выполнял, насколько только хватало моих способностей; более того: я даже пришёл к открытию, что в своих статьях превзошёл самого себя.
Желая преподнести читателю что-нибудь новое и неожиданное, я сам выдумывал животных. Я исходил из того принципа, что, например, слон, тигр, лев, обезьяна, крот, лошадь, свинья и так далее — давным-давно известны каждому читателю «Мира животных» и теперь его необходимо расшевелить чем-нибудь новым, какими-нибудь открытиями. В виде пробы я пустил «сернистого кита». Этот новый вид кита был величиной с треску и снабжён пузырём, наполненным муравьиной кислотой, и особенного устройства клоакой; из неё сернистый кит со взрывом выпускал особую кислоту, которая одурманивающе действовала на мелкую рыбёшку, пожираемую этим китом. Позднее один английский учёный, не помню, какую я ему придумал тогда фамилию, назвал эту кислоту «китовой кислотой». Китовый жир был всем известен, но новая китовая кислота возбудила интерес, и несколько читателей запросили редакцию, какой фирмой вырабатывается эта кислота в чистом виде.
Смею вас уверить, что читатели «Мира животных» вообще очень любопытны.
Вслед за сернистым китом я открыл целый ряд других диковинных зверей. Назову хотя бы «благуна продувного» — млекопитающее из семейства кенгуру, «быка съедобного» — прототип нашей коровы и «инфузорию сепиевую», которую я причислил к семейству грызунов.
С каждым днём у меня прибавлялись новые животные. Я сам был потрясён своими успехами в этой области. Мне никогда раньше в голову не приходило, что возникнет необходимость столь основательно дополнить фауну. Никогда бы не подумал, что у Брема в его «Жизни животных» могло быть пропущено такое множество животных. Знал ли Брем и его последователи о моём нетопыре с острова Исландия, о так называемом «нетопыре заморском», или о моей домашней кошке с вершины горы Килиманджаро под названием «Пачуха оленья раздражительная»?
Разве кто-нибудь из естествоиспытателей имел до тех пор хоть малейшее представление о «блохе инженера Куна», которую я нашёл в янтаре и которая была совершенно слепа, так как жила на доисторическом кроте, который также был слеп, потому что его прабабушка спаривалась, как я писал в статье, со слепым «мацаратом пещерным» из Постоенской пещеры, которая в ту эпоху простиралась до самого теперешнего Балтийского океана.
По этому, незначительному в сущности, поводу возникла крупная полемика между газетами «Время» и «Чех». «Чех», цитируя в своём фельетоне — рубрика «Разное» — статью об открытой мною блохе, сделал заключение: «Что бог ни делает, всё к лучшему». «Время», естественно, чисто «реалистически» разбило мою блоху по всем пунктам, прихватив кстати и преподобного «Чеха». С той поры, по-видимому, моя счастливая звезда изобретателя-естествоиспытателя, открывшего целый ряд новых творений, закатилась. Подписчики «Мира животных» начали высказывать недовольство.
Поводом к недовольству послужили мои мелкие заметки о пчеловодстве и птицеводстве. В этих заметках я развил несколько новых своих собственных теорий, которые буквально вызвали панику, так как после нескольких моих весьма простых советов читателям известного пчеловода Пазоурека хватил удар, а на Шумаве и в Подкрконошах все пчёлы погибли. Домашнюю птицу постиг мор — словом, всё и везде дохло. Подписчики присылали угрожающие письма. Отказывались от подписки.
Я набросился на диких птиц. До сих пор отлично помню свой конфликт с редактором «Сельского обозрения», депутатом клерикалом Иозефом М. Кадлачаком. Началось с того, что я вырезал из английского журнала «Country Life» картинку, изображающую птичку, сидящую на ореховом дереве. Я назвал её «ореховкой», точно так же, как не поколебался бы назвать птицу, сидящую на рябине, «рябиновкой».
Заварилась каша. Кадлачак послал мне открытку, где напал на меня, утверждая, что это сойка, а вовсе не «ореховка» и что-де «ореховка» — это рабский перевод с немецкого.
Я ответил ему письмом, в котором изложил всю свою теорию относительно «ореховки», пересыпав изложение многочисленными ругательствами и цитатами из Брема, мною самим придуманными.
Депутат Кадлачак ответил мне передовицей в «Сельском обозрении».
Мой шеф, пан Фукс, сидел, как всегда, в кафе и читал местные газеты, так как в последнее время зорко следил за заметками и рецензиями на мои увлекательные статьи в «Мире животных». Когда я пришёл в кафе, он показал головой на лежащее на столе «Сельское обозрение» и что-то прошептал, посмотрев на меня грустными глазами, — печальное выражение теперь не исчезало из его глаз.
Я прочёл вслух перед всей публикой:
— «Многоуважаемая редакция! Мною замечено, что ваш журнал вводит непривычную и необоснованную зоологическую терминологию, пренебрегая чистотою чешского языка и придумывая всевозможных животных. Я уже указывал, что вместо общепринятого и с незапамятных времён употребляемого названия „сойка“ ваш редактор вводит название «ореховка».
— Сойка, — безнадёжно повторил за мною издатель.
Я спокойно продолжал читать:
— «В ответ на это я получил от редактора вашего журнала «Мир животных» письмо, написанное в крайне грубом, вызывающем тоне и носящее личный характер. В этом письме я был назван невежественной скотиной — оскорбление, как известно, наказуемое. Так порядочные люди не отвечают на замечания научного характера. Это ещё вопрос, кто из нас большая скотина. Возможно, что мне не следовало делать свои возражения в открытом письме, а нужно было написать закрытое письмо. Но ввиду перегруженности работой я не обратил внимания на такие пустяки. Теперь же, после хамских выпадов вашего редактора «Мира животных», я считаю своим долгом пригвоздить его к позорному столбу. Ваш редактор сильно ошибается, считая меня недоучкой и невежественной скотиной, не имеющей понятия о том, как называется та или иная птица. Я занимаюсь орнитологией в течение долгих лет и черпаю свои знания не из мёртвых книг, но в самой природе, у меня в клетках птиц больше, чем за всю свою жизнь видел ваш редактор, не выходящий за пределы пражских кабаков и трактиров.
Но всё это вещи второстепенные, хотя, конечно, вашему редактору «Мира животных» не мешало бы убедиться, что представляет собой тот, кого он обзывает скотиной, прежде чем нападки эти выйдут в свет и попадутся на глаза читателям в Моравии, в Фридланде под Мистеком, где до этой статьи у вашего журнала также были подписчики.
В конце концов дело не в полемике личного характера с каким-то сумасшедшим, а в том, чтобы восстановить истину. Поэтому повторяю ещё раз, что недопустимо выдумывать новые названия, исходя из дословного перевода, когда у нас есть всем известное отечественное — сойка».
— Да, сойка, — с ещё большим отчаянием в голосе произнёс мой шеф.
Я спокойно читаю дальше, не давая себя прервать:
— «Когда неспециалист и хулиган берётся не за своё дело, то это наглость с его стороны. Кто и когда называл сойку ореховкой? В труде «Наши птицы» на странице сто сорок восемь есть латинское название — «Ganulus glandarius В. А.». Это и есть сойка.
Редактор вашего журнала безусловно должен будет признать, что я знаю птиц лучше, чем их может знать неспециалист. Ореховка, по терминологии профессора Баера, является не чем иным, как mucifraga carycatectes В., и это латинское «Б» не обозначает, как написал мне ваш редактор, начальную букву слова «болван». Чешские птицеводы знают только сойку обыкновенную, и им не известна ваша «желудничка», придуманная господином, к которому именно и подходит начальная буква «Б», согласно его же теории.
Наглые выходки, направленные против личности, сути дела не меняют. Сойка останется сойкой, хотя бы ваш редактор даже наклал в штаны. Последнее явится только лишним доказательством того, что автор письма пишет легкомысленно, не по существу дела, даже если он при этом в возмутительно грубой форме ссылался на Брема. Так, например, этот грубиян пишет, что сойка, согласно Брему, страница четыреста пятьдесят два, относится к отряду крокодиловидных, в то время как на этой странице говорится о жулане или сорокопуде обыкновенном (Lanius minorl.) Мало того, этот, мягко выражаясь, невежда ссылается опять на Брема, заявляя, что сойка относится к отряду пятнадцатому, между тем как Брем относит вороновых к отряду семнадцатому, к которому принадлежат и вороны, семейства галок, причём автор письма настолько нагл, что и меня назвал галкой (соlaeus) из семейства сорок, ворон синих, из подотряда болванов неотёсанных, хотя на той же странице говорится о сойках лесных и сороках пёстрых».
— Лесные сойки, — вздохнул мой издатель, схватившись за голову. — Дайте-ка сюда, я дочитаю.
Я испугался, услышав, что издатель во время чтения начал хрипеть.
— Груздяк, или дрозд чёрный, турецкий, — прохрипел он, — всё равно останется в чешском переводе чёрным дроздом, а серый дрозд — серым.
— Серого дрозда следует называть рябинником, или рябиновкой, господин шеф, — подтвердил я, — потому что он питается рябиной.
Пан Фукс отшвырнул газету и залез под бильярд, хрипя последние слова статьи: «Turdus» 107, груздяк!
— К чёрту сойку! — орал он из-под бильярда. — Ореховка! Укушу!
Еле-еле его вытащили. Через три дня он скончался в узком семейном кругу от воспаления мозга.
Последние его слова перед кончиной в минуту просветления разума были:
— Для меня важны не личные интересы, а общее благо. С этой точки зрения и примите моё последнее суждение как по существу, так и… — и икнул.

Вот Юрий Поляков, рефлексирующий по ушедшему навсегда. Но Крым вернулся...

Как объяснить тот факт, что Ад и Рай очень легко представить в виде двух блоков памяти некоего гигантского компьютера?Причем первый блок хранит информацию о достойно прожитых жизнях, а второй, соответственно,– о прожитых паскудно. И благодать заключается в том, что хорошую информацию берегут. А возмездие – в том, что плохую информацию стирают. Хотя, возможно, все обстоит как раз наоборот. Именно в этом смысл воздаяния…

  «Парижская любовь Кости Гуманкова»

Битва за Крым. Период первый

Кокотов повернулся к режиссеру, чтобы в отместку резко выразить ему какую-нибудь еще не сформулированную гадость, и обнаружил, что тот, подавшись вперед, внимательно разглядывает через лобовое стекло вислоусого незнакомца в украинской рубахе-вышиванке. Приезжий стоял, выкатив на балюстраду живот, и щурился на закатное солнышко. Было ему за пятьдесят, о чем свидетельствовали седые немытые космы, какие обычно позволяют себе только бомжи да еще самый авангард творческой интеллигенции.

– Андрюха?! – вдруг завопил Жарынин, выскочил из машины и пошел на «незалежника», широко раскинув руки, точно строитель светлого будущего с советского плаката.

– От дывысь! – весело отозвался малоросс, и еле поспевая за своим животом, бросился по ступенькам вниз.      Наблюдательный писатель успел заметить на нем просторные джинсы, напоминающие козацкие шаровары и «жовто-блакитные» кроссовки. Встретившись, почти столкнувшись, режиссер с незнакомцем обнялись и, радостно причитая про годы-зимы, стали обхлопывать друг друга, проверяя, все ли части тела на месте.

– Дмитро!      – Андрюха! Ну, ты и размордел!      – А як же? Москали теперь наше сало не едят, нам больше достаеться!   Кокотов, изнуренный отсутствием Натальи Павловны, нехотя вылез из «вольво» и смотрел на счастливую встречу друзей с трудно дающимся умилением.

– Андрюха, знакомься – мой соавтор Андрей Львович Кокотов, прозаик прустовской школы!      – Здоровэньки булы, тезка! – «незалежник» крепко пожал руку автора «Сумерек экстаза».

– А это мой однокурсник Андрей Розенблюм. Мы вместе во ВГИКе учились…      – Ни-и! – посерьезнев, качнул головой поседелый кинематографист. – Зараз Андрiй Розенблюменко.      – А что так?      – Так надо!      – Ты это серьезно?      – А як же? Незалежность – это тебе, Дмитро, не вареники с вишней.      – М-да… А к нам-то зачем?      – Во-первых, приехали батьку Пасюкевича, нашего кобзаря, проведать. Он же у нас национальный герой! Все вот ждем, когда можно будет прах его на родину перевезти. Во-вторых, надо забрать скамейку, на якой Довженко сидел. Предоплату год как со Львова перечислили. Беспокоятся. А главное – гроши буду просить на кино…      – У кого же?      – У вашего министра культуры.      «Странно…» – подумал Андрей Львович.      После краха «Поцелуя черного дракона» и скандального разрыва с фондом Сэроса он вымаливал у минкульта скромный грант, чтобы написать продолжение своей нашумевшей в перестройку повести про школьников, объявивших бойкот педагогу. По замыслу, старшеклассники в конце концов примиряются с учителем и начинают вместе разыскивать останки бойцов Красной Армии, разбросанные в чащобах дальнего Подмосковья. Мыслишка подзаработать на патриотическом воспитании разболтавшейся молодежи казалась ему весьма заманчивой. Однако из министерства ответили, что на такие глупости денег у них нет. Собственно, этот отказ и превратил со временем перспективного прозаика Кокотова в плодовитую, как дрозофила, Аннабель Ли. А вот пьянице и развратнику Федьке Мрееву, попросившему у минкульта на издание сборника статей «Матушка п…а. Вагинальный дискурс в русской поэзии», денег дали мгновенно, не пикнув.

– А про что кино-то? – полюбопытствовал Жарынин.      – Про Конотоп! – гордо доложил Андрiй, – як мы вашу дворянскую конницу порубали да в болотах потопили! – добавил он и махнул рукой, снося кому-то с плеч голову. – Скоро юбилей. Сначала я, конечно, хотел про Голодомор снять, но, сам знаешь, жуткая конкуренция! Это ж чистый «Оскар»! Якорибский, бисов сын, перехватил…

– Пашка Якорибский?      – Павло, – поправил Андрiй.      – Сомневаюсь я, что денег тебе дадут! – покачал головой режиссер.      – Ни трошки не сомневайся! – Розенблюменко снисходительно хлопнул однокашника по плечу. – Дадут! Одно дело делаем.      – Какое дело? – не удержался Кокотов.      – Боремся с проклятым имперским прошлым! Ты-то, Дмитро, как? Рассказывай! Ты ж после «Плавней» совсем пропал.Говорили, тебя посадили, а потом в Америку отпустили. Я весь Брайтон-бич обшукал. Никто тебя там не видел. А ты, чертяка, здесь! Що працюэше?      – Вот сценарий с Андреем Львовичем пишем.      – А гроши кто дает?      – Немцы.      – Нимци? – ревниво насторожился незалежник. – Сценарий случайно не про Холокост?      – Нет, у нас кино про жизнь.      – И то дило! Слухай, пидемо до мене, побалакаем, выпьем горилки, закусим сальцем. Что сказал Сен-Жон Перс о сале? Не забыл?      – А як же! – засмеялся Жарынин. – Ничего не сказал, потому как онемел от восторга, когда попробовал!      – Помнишь, помнишь чертяка! – заржал Розенблюменко и снова обнял друга. – Ты в яком номере?      – В люксе.      – Вот, всегда вам, москалям, усе саме гарне!      Тем временем из-за куртины показался рослый парубок – тоже вислоусый и остриженный в кружок, как кузнец Вакула. Он бережно вел под руку, приноравливаясь к старческому шарканью, любимого ученика профессора Грушевского. Пасюкевич был одет в ветхий нерусский мундир и фуражку наподобие той, что носил незабвенный Йозеф Швейк. На побитом молью рукаве можно было разглядеть выцветший шеврон с трехкоронным галицийским львом. Кобзарь что-то рассказывал, вдохновенно тряся головой, а молодой сподвижник внимал ему с мемориальным благоговением.      – Микола Пержхайло… – кивнул на парубка Розенблюменко. – Со мной приехал. Талант! Из Ужгорода. Он у меня в сериале молодого Мазепу играл.      – Это когда гетмана без штанов к жеребцу привязали и в чистое поле пустили? – намекая на известный исторический факт, усмехнулся Жарынин.      – То москальски враки. Ты лучше, Дмитро, вспомни, как ваши Ванька Грозный да Петька Первый гомосечили! – грустно возразил Розенблюменко и, махнув рукой, крикнул: – Микола, поди сюды, я тут приятеля зустрив, пишли з нами – жахнемо!

– Нэ можу! Батько Пасюкевич розказуе, як вин у Карувському лиси з москалямы бывся. Ты йды, я пизнише буду… – густым драматическим басом откликнулся «молодой Мазепа».      – Ладно, хлопцы, пийшли до хаты! За встречу надо терминово выпить! – Розенблюменко одной рукой обнял Жарынина, а другой Кокотова...

– Нет-нет… – помотал головой писатель, высвобождаясь. – Мне нельзя, мне надо над сценарием думать…

– Правильно! – похвалил режиссер. – Идите и думайте!

...............................................................................

А этот ваш Розенблюменко – он все-таки режиссер или сценарист? – спросил Андрей Львович, повязывая галстук.

– Он… продюсер.

– Смешно!

– Нет, нет, не смешно, мой великотрезвый коллега! Господь жестоко наказал Украину государственностью. Но русские-то в чем виноваты? Нет, не смешно, когда бедных русских людей терроризируют этим нелепым мовоязом! А Крым, коллега, почему наш Крым у них? Вы мне можете ответить? И никто не может! Екатерина Великая в гробу перевернулась! Князь Потемкин-Таврический себе в могиле от бешенства второй глаз вышиб! Бред! Андрюха Розенблюм, мой однокурсник, арбатский мальчик, злой судьбой заброшенный после ВГИКа на студию Довженко, – теперь украинский националист Андрiй Розенблюменко. Ядрена плерома! И вместо того чтобы без звука отдать мне Крым, он, подлец, запросил у меня Ростов-на-Дону и Ставрополь. Представляете! А Севастополь, понимаешь ли, основан древними украми, и поэтому: русский флот, гэть до Сочи! Но и это еще не все!

– Эта незалежная морда потребовала, чтобы я за голодомор пятьдесят лет бесплатно снабжал неньку Украину нефтью и газом! Нет, вы поняли?!

– А я согласился!

– Как? Разве можно?! Ну, хотя бы Севастополь отспорили!

– Нет. Я сказал: берите всё.

– Ну, вы прямо как Хрущев!

– Берите всё, но при одном условии… – На лице режиссера появилась загадочно-победная ухмылка, наподобие той, что любил смухортить в прямом эфире пьяный Ельцин.

– При каком условии? – Андрей Львович, с интересом глядя на себя в зеркало, окончательным движением поправил волосы.

– Если перепьешь меня – забирай все! Обойдусь.

– Согласился?

– Согласился. Всю ночь бились!

– Как это?

– Просто. Делаем ставки. Скажем, Таганрог против Керчи. Наливаем по стакану горилки. И – в один прием. Поперхнулся, не допил – пожалуйте сюда Керчь. Ставим Луганск против Белгорода. Наливаем. Поперхнулся, не допил – пожалуйте сюда Луганск!

– А если не поперхнулся?

– Второй запив, третий запив – пока кто-то не поперхнется. Тот, кто вырубается за столом, теряет все! Вроде нокаута…

– Ну и что Розенблюменко?

– Бесчувствует! – повторил Жарынин, гордый своей геополитической викторией.

Период второй битвы за Крым

Неизвестно, чем бы закончились эти пререкания, но в дверь грохнули так, что задребезжал казенный дулевский сервиз в буфете, а люстра под потолком качнулась, будто от землетрясения.

– Не успокоился, – вздохнул Жарынин.

– Кто? – не понял писатель.

– Сейчас увидите!

На пороге появился Розенблюменко, похожий на что-то среднее между королем Лиром и Тарасом Бульбой в исполнении звезды театра «Шолом». Лицо его было багрово, глаза грозно посверкивали из набрякших мешков, а живот бурно вздымался, чуть не разрывая «вышиванку». Очевидно, два лестничных пролета тяжело дались его потрясенному до основ организму. Люкс наполнился тяжким духом вчерашних излишеств. Следом за едва стоящим на ногах «игрохапом» в номер уверенно вошел плечистый, как Остап, Микола Пержхайло.

– Вымогаю реваншу! – задыхаясь, вымолвил Розенблюменко.

– Какой реванш, Андрюха, ты же помрешь! – урезонил однокашника режиссер.

– Зараз – Андрiй!

– Я за нього! – выступил вперед парубок.

– С мазепами не пью! – отрезал Жарынин.

– Тремтиш, москаль паганый! – усмехнулся Микола, и его красивое лицо покрылось гневным националистическим румянцем.

– Ну, смотри, сечевик, теперь оружие выбираю я! – предупредил рассерженный игровод.

– Злякав лысицю куркою!

– Водка под соленые огурцы! – после минутного раздумья объявил заступник Земли Русской так, будто предложил стреляться с трех шагов через платок.

При слове «водка» Розенблюменко позеленел, как хлорофилл, и его кадык тошнотворно заметался под небритой кожей, ища, где бы выскочить на волю. Бедняга, сбивая мебель, бросился в санузел, и через секунду оттуда донеслось судорожное рычание, словно там исторгался пещерный лев, отравившийся несвежим шерстистым носорогом.

– Чекай, москалю, я тоби не Розенблюм! Ты мэни й Курьск виддаш! – с ухмылкой чистокровного ужгородского арийца процедил Пержхайло и вышел вон, унося под мышкой незалежного товарища, окончательно обессилившего в очистительном надрыве.

Период третий

Ту т дверь снова с грохотом распахнулась и вошел Микола Пержхайло. На его лице играла улыбка палача, влюбленного в свою профессию. В одной руке он держал двенадцатизарядную упаковку водки «Русский вопрос», а в другой – пятилитровую банку соленых огурцов, сверху накрытую караваем черного хлеба.

– Ну, ступайте, мой друг! – промолвил игровод с той интонацией, с какой в кино говорят смертники, прикрывающие отход товарищей.

– Может, мне остаться… как секунданту? – спросил Андрей Львович, испугавшись за жизнь и здоровье соавтора.

– Нет, вам надо работать! – Режиссер отечески похлопал его по плечу. – И ждите награду! Она обязательно найдет вас…

Выходя из люкса, озадаченный Кокотов слышал зловещий лязг бутылок и стаканов, выставляемых на стол для рокового геополитического поединка.

В древней мембране задребезжал голос Жарынина – игровод был энергично пьян:

– Ну что, работаете, негритянище вы мой?!

– Работаю. А вы как? – холодно ответил «негритянище».

– Я? Бьюсь с расточителями русского единства! Только что взял Одессу! Новороссия почти уже наша. Сразу сделал русский язык государственным. На украинской мове теперь можно только петь!

– Поздравляю! – еще холодней отозвался Кокотов.

– Замовкны! – послышался пьяный бас Пержхайло. – Пый, гад! Б’емося за Луганськ!

 

Гипсовый трубач -2

Великий философ Станислав Лем. Он никогда не верил в современное человечество, которое научилось только воевать и все достижения науки использовать для войны. Итак, фрагменты из Восьмого путешествия Ийона Тихого.

Главного героя приглашают на Межгалактическую Конференцию для приёма Земли в Содружество...

Следовало  быть  готовым к выступлению, а я слова  не  вымолвил  бы  через
спекшееся   от  волнения  горло;  поэтому,  заметив  большой   автомат   с
хромированной стойкой и прорезью для монет, я поспешно бросил туда медяк и
поставил  под  кран  предусмотрительно захваченный с  собой  стаканчик  от
термоса.    Это   был   первый   в   истории   человечества   межпланетный
дипломатический   инцидент:   мнимый   автомат   с   газировкой   оказался
заместителем  председателя  тарраканской делегации  в  парадной  форме.  К
счастью, именно тарракане взялись представить нашу кандидатуру на  сессии,
чего  я,  однако, еще не знал, а то, что этот высокопоставленный  дипломат
заплевал мне ботинки, счел дурным знаком, и совершенно напрасно:  то  были
всего  лишь  ароматные выделения приветственных желез. Я сразу все  понял,
приняв  информационно-переводческую  таблетку,  любезно  предложенную  мне
одним   из  сотрудников  ООП;  звучавшее  вокруг  дребезжанье  тотчас   же
превратилось  в  совершенно понятную речь, каре из алюминиевых  кеглей  на
конце   мягкой  ковровой  дорожки  обернулось  ротой  почетного   караула,
встретивший  меня  тарраканин,  прежде  походивший  на  громадный   рулет,
показался  старым  знакомым,  а его наружность  -  самой  обычной.  Только
волнение   не  отпускало  меня.  Подъехал  небольшой  самовоз,  специально
переоборудованный  для перевозки двуногих существ вроде  меня,  я  сел,  а
тарраканин,  втиснувшись  туда с немалым трудом и усаживаясь  одновременно
справа и слева от меня, сказал:
     -  Уважаемый землянин, должен извиниться за маленькую организационную
неполадку; к сожалению, председатель нашей делегации, который, в  качестве
специалиста-землиста,  мог  бы лучше всего представить  вашу  кандидатуру,
вчера  вечером  был отозван в столицу, так что мне придется его  заменить.
Надеюсь, дипломатический протокол вам знаком?..
     -  Нет... у меня не было случая...- пробормотал я, безуспешно пытаясь
устроиться в кресле этого экипажа, все-таки не вполне приспособленного для
человеческого тела. Сиденье напоминало почти полуметровую квадратную  яму,
и на выбоинах колени врезались в лоб.
     -  Ладно, как-нибудь справимся... - сказал тарраканин. Его одеяние  с
хорошо  проглаженными,  гранеными, металлически поблескивающими  складками
(недаром  я  принял  его  за  буфетную  стойку)  чуть  звякнуло,   а   он,
откашлявшись,  продолжал:  - Историю вашу я знаю;  человечество,  ах,  это
просто  великолепно!  Конечно, знать все - моя  прямая  обязанность.  Наша
делегация  выступит  по  восемьдесят третьему  пункту  повестки  дня  -  о
принятии  вас  в состав Ассамблеи в качестве ее действительных,  полных  и
всесторонних членов... а верительные грамоты вы, случаем, не потеряли?!  -
спросил он так внезапно, что я вздрогнул и усиленно замотал головой.
     Этот пергаментный рулон, уже слегка размякший от пота, я стискивал  в
правой руке.
     -  Хорошо,  - сказал он. - Итак, я выступлю с речью - не  так  ли?  -
обрисую  блестящие достижения, дающие вам право занять место в  Астральной
Федерации...   вам   понятно,   конечно,  это   всего   лишь   архаическая
формальность, вы ведь не ожидаете оппонирующих выступлений... а?
     - Н-нет... не думаю... - пробормотал я.
     -  Ну конечно! Да и с чего бы? Итак, простая формальность, не так ли,
и  все  же  не  помешали  бы  кое-какие  данные.  Факты,  подробности,  вы
понимаете? Атомной энергией вы, конечно, уже овладели?
     - О да! Да! - с готовностью подтвердил я.
     -  Отлично.  Ага, и верно, у меня это есть, председатель оставил  мне
свои  заметки,  но  его почерк... гм... итак, как давно вы  овладели  этой
энергией?
     - Шестого августа 1945 года!
     - Превосходно. Что это было? Атомная электростанция?
     -  Нет,  -  ответил  я, чувствуя, что краснею. - Атомная  бомба.  Она
уничтожила Хиросиму...
     - Хиросиму? Это что, астероид?
     - Нет... город.
     -  Город?.. - переспросил он с легкой тревогой. - Тогда, как  бы  это
сказать...  Лучше ничего не говорить!- вдруг решил он. - Да,  но  какие-то
основания  для похвал все же необходимы. Подскажите-ка что-нибудь,  только
быстрее, мы уже подъезжаем.
     - Э-э... космические полеты... - начал я.
     -  Это  само  собой, иначе бы вас тут не было,- пояснил он,  пожалуй,
слишком  бесцеремонно, как мне показалось. - На что  вы  тратите  основную
часть   национального   дохода?  Ну,  вспомните  -  какие-нибудь   крупные
инженерные   проекты,   архитектура   космического   масштаба,    пусковые
гравитационно-солнечные установки, ну? - быстро подсказывал он.
     -  Да-да, строится... кое-что строится, - подтвердил я.- Национальный
доход не слишком велик, много уходит на арми...
     - Армирование? Чего, континентов? Против землетрясений?
     - Нет... на армию...
     - Что это? Хобби?
     - Не хобби... внутренние конфликты... - лепетал я.
     -  Это никакая не рекомендация! - заявил он с явным неудовольствием.-
Не  из  пещеры  же  вы  сюда  прилетели! Ваши  ученые  давно  должны  были
рассчитать, что общепланетное сотрудничество безусловно выгоднее борьбы за
добычу и гегемонию!
     -  Рассчитали,  рассчитали, но есть причины... исторические  причины,
знаете ли...
     -  Не  будем  об этом! - перебил он. - Ведь я тут не для того,  чтобы
защищать  вас  как  обвиняемых, но чтобы рекомендовать  вас,  аттестовать,
подчеркивать ваши достоинства и заслуги. Вам понятно?
     - Понятно.
     Язык  у  меня онемел, словно замороженный, воротничок фрачной рубашки
был  тесен,  пластрон  размяк от пота, лившего с меня ручьем,  верительные
грамоты зацепились об ордена, и верхний лист надорвался. Тарраканин -  вид
у  него  был нетерпеливый, а вместе с тем высокомерно пренебрежительный  и
как  бы отсутствующий - заговорил неожиданно спокойно и мягко (сразу  было
видно матерого дипломата!):
     -  Лучше  я  расскажу о вашей культуре. О ее выдающихся  достижениях.
Культура-то у вас есть?! - резко спросил он.
     - Есть! И превосходнейшая!- заверил я.
     - Вот и хорошо. Искусство?
     - О да! Музыка, поэзия, архитектура...
     -  Ага,  архитектура все же имеется! Отлично. Это я запишу.  Взрывные
средства?
     - Как это - взрывные?
     -  Ну,  созидательные взрывы, управляемые, для регулирования климата,
перемещения континентов или же рек, - есть у вас?
     - Пока только бомбы... - сказал я и уже шепотом добавил: - Зато самые
разные - с напалмом, фосфором, даже с отравляющим газом...
     -  Это не то, - сухо заметил он. - Будем держаться духовной жизни. Во
что вы верите?
     Этот тарраканин, которому предстояло рекомендовать нас, не был, как я
уже  догадался,  сведущ  в  земных делах,  и  при  мысли  о  том,  что  от
выступления существа столь невежественного зависит, быть или не  быть  нам
на  галактическом форуме, у меня, по правде сказать, перехватило  дыхание.
Вот  невезенье, думал я, и надо же было как раз сейчас отозвать настоящего
специалиста-землиста!
     -   Мы   верим   во  всеобщее  братство,  в  превосходство   мира   и
сотрудничества  над ненавистью и войнами, считаем, что  мерой  всех  вещей
должен быть человек...
     Он положил тяжелый присосок мне на колено.
     -  Ну,  почему же именно человек? Впрочем, оставим это. Ваш  перечень
состоит из одних отрицаний - отсутствие войн, отсутствие ненависти... Ради
Галактики! У вас что, нет никаких положительных идеалов?
     Мне было невыносимо душно.
     - Мы верим в прогресс, в лучшее будущее, в могущество науки...
     -  Ну,  наконец-то! - воскликнул он. - Так, наука... это хорошо,  это
мне пригодится. На какие науки вы расходуете больше всего?
     - На физику, - ответил я. - Исследования в области атомной энергии.
     -  Это  я  уже  слышал.  Знаете что? Вы только молчите.  Я  сам  этим
займусь.  Выступлю, и все такое. Положитесь во всем на меня. Ну, в  добрый
час!
-  ...Изумительная  Зимья  (он даже не  мог  как  следует  выговорить
название моей родины!)... великолепное человечество... прибывший сюда  его
выдающийся  представитель... изящные, миловидные млекопитающие...  атомная
энергия,  с  редкостной виртуозностью освобожденная их верхними лапками...
молодая,   динамичная,   одухотворенная  культура...   глубокая   вера   в
плюцимолию, хотя и не лишенная амфибрунтов (он явно путал нас с кем-то)...
преданные делу единства космонаций... в надежде, что принятие их в ряды...
завершая   период   эмбрионального  социального  прозябания...   одинокие,
затерянные   на   своей  галактической  периферии...   выросли   смело   и
самостоятельно, и достойны...
      Пока что, несмотря ни на что, неплохо, - подумал я. - Он нас хвалит,
все как будто в порядке... но что это?"
 - Конечно, их парность... их жесткий каркас... следует, однако,
понять... в этом Высоком Собрании имеют право на представительство даже
отклонения от нормы... никакая аберрация не позорна... тяжелые условия,
сформировавшие их... водянистость, даже соленая, не может, не должна стать
помехой... с нашей помощью они когда-нибудь изживут свой кошма... свой
нынешний облик, который это Высокое Собрание, со свойственным ему
великодушием, оставит без внимания... поэтому от имени тарраканской
делегации и Союза Звезд Бетельгейзе вношу предложение о принятии
человечества с планеты Зумья в ряды ООП и предоставлении присутствующему
здесь благородному зумьянину полных прав делегата, аккредитованного при
Организации Объединенных Планет. Я кончил.
 Раздался оглушительный шум, прерываемый загадочными посвистываниями;
рукоплесканий не было, да и не могло быть за отсутствием рук; удар гонга
оборвал этот гомон, и я услышал голос председателя:
 - Желает ли какая-либо из высоких делегаций выступить по вопросу о
кандидатуре человечества с планеты Зимья?
 - Слово имеет представитель Тубана! - произнес председатель. Что-то
встало.
 После краткого обмена мнениями тубанец продолжил:
 - Многоуважаемый представитель Тарракании, рекомендуя нам кандидатуру
так называемого человека разумного, или, если быть точным, полоумника
чудоюдного, типичного представителя трупомилов, не решился употребить
слово белок",  как  видно,  считая  его  непристойным.  Бесспорно,   оно
пробуждает  ассоциации, распространяться о которых не позволяет  приличие.
Правда,  ДАЖЕ  такой  телесный материал - факт сам по  себе  не  позорный.
(Возгласы:   Слушайте! Слушайте!") Не в белке дело! И не в назывании себя
человеком разумным, пусть даже в действительности ты всего лишь трупомил-
недоумок. Это, в конце концов, слабость, которую можно объяснить - хотя и
не извинить - самолюбием. Не в этом, однако, дело, Высокий Совет!
 Мое сознание отключалось, словно у обморочного, выхватывая лишь
обрывки речи.
 - Даже плотоядность не может вменяться в вину, раз уж она возникла в
ходе естественной эволюции! Но различия между так называемым человеком и
его сородичами-животными почти совершенно отсутствуют! И подобно тому как
БОЛЕЕ ВЫСОКИЙ рост еще не дает права пожирать тех, кто ростом ПОНИЖЕ, так
и несколько БОЛЕЕ ВЫСОКИЙ разум отнюдь не дает права ни убивать, ни
пожирать тех, кто ЧУТЬ НИЖЕ умственно, а если уж кто-то иначе не может
(возгласы: Может!  Может! Пускай ест шпинат! ), если он, повторяю, НЕ
МОЖЕТ иначе, по причине трагического наследственного увечья, то пусть бы
уж поглощал свои окровавленные жертвы в тревоге и в тайне, забившись
подальше в норы и самые темные закоулки пещер, терзаясь угрызениями
совести и надеясь когда-нибудь избавиться от бремени непрестанных убийств.
Увы, не так поступает тошняк-полоумник! Он над бренными останками
глумится, он их режет, кромсает, полосует, поджаривает и лишь потом
поглощает в публичных кормилищах и пожиральнях, глядя на пляски обнаженных
самок своего вида и тем самым разжигая в себе аппетит на мертвечину; а
мысль о том, чтобы покончить с этим галактически нестерпимым положением
дел, даже не приходит в его полужидкую голову! Напротив, он насочинял для
себя множество высших резонов, которые, размещаясь между его желудком,
этой гробницей бесчисленных жертв, и бесконечностью, позволяют ему убивать
с высоко поднятой головой. Больше я не буду говорить о занятиях и нравах
так называемого человека разумного, дабы не отнимать у Высокого Собрания
драгоценное время. Среди его предков один подавал кое-какие надежды. Я
говорю о homo neanderthalensis, человеке неандертальском. От человека
теперешнего он отличался большим объемом черепа, а значит, и большим
мозгом, то есть разумом. Собиратель грибов, склонный к медитации, любитель
искусств, добродушный, спокойный, он, несомненно, заслуживал бы того,
чтобы его членство сегодня рассматривалось в этой Высокой Организации.
Увы, его уже нет в живых. Может быть, делегат Земли будет столь любезен и
скажет нам, что случилось с неандертальцем, таким культурным и
симпатичным? Он молчит... Что ж, я скажу за него: неандерталец был начисто
истреблен, стерт с лица Земли так называемым homo sapiens. А земные
ученые, как будто им мало было позора братоубийства, принялись очернять
убиенного, объявив носителями высшего разума себя, а не его,
большемозгого! И вот среди нас, в этом почтенном зале, в этих
величественных стенах, мы видим представителя трупоедов, искусного в
изобретении кровавых забав, многоопытного конструктора средств
истребления, вид которого вызывает смех и ужас, которые мы едва способны
сдержать; там, на девственно белой доселе скамье, мы видим существо, не
обладающее даже отвагой обычного уголовника, ибо свою карьеру, отмеченную
следами убийств, он маскирует все новыми красивыми наименованиями,
истинное, страшное значение которых ясно любому беспристрастному
исследователю звездных рас. Да, да, Высокий Совет...
 Хотя из его двухчасовой речи я улавливал лишь разрозненные обрывки,
этого хватало с лихвой. Тубанец рисовал образ чудовищ, купающихся в крови,
и делал это не торопясь, методично, поминутно раскрывая разложенные на
пюпитре ученые книги, анналы, хроники, а потом с грохотом бросая их на
пол, словно охваченный внезапной гадливостью, словно даже сами страницы,
повествующие о нас, были запачканы кровью жертв. Затем он взялся за
историю уже цивилизованного человека; рассказывал о резнях, избиениях,
войнах, крестовых походах, массовых человекоубийствах, демонстрировал с
помощью цветных таблиц и эпидиаскопа технологию преступлений, древние и
средневековые пытки; а когда дошел до новейшего времени, шестнадцать
служителей подкатили к нему на прогибавшихся тележках кипы нового
фактографического материала; тем временем другие служители, вернее,
санитары ООП оказывали с небольших вертолётиков первую медицинскую помощь
теряющим сознание слушателям, обходя лишь меня одного, в простодушной
уверенности, что уж мне-то потоп кровавых известий о нашей культуре
нисколько не повредит. И все же где-то на середине этой речи я, словно
впадая в безумие, начал бояться себя самого, как если бы среди окружавших
меня уродливых, странных существ я был единственным монстром...

Теперь Ивлин Во, английский сатирик. Повесть «Сенсация», отрывки из которой приведены ниже, это ироническая фантасмагория, сравнимая с произведениями Гоголя и Салтыкова-Щедрина, но на чисто британском материале. Что вытворяет Ивлин Во в этом небольшом романе со штампами «колониальной прозы», прозы антивоенной и прозы «сельской» — описать невозможно, для этого цитировать бы пришлось всю книгу. Итак, произошла маленькая и смешная в общем-то ошибка: скромного корреспондента провинциальной газетки (Уильям Таппок) отправили вместо его однофамильца в некую охваченную войной африканскую страну Эсмаилию освещать боевые действия. Но одна маленькая ошибка влечет за собой другие, совсем не маленькие, и скоро не смешно становится никому, кроме читателей... За многие десятилетия яд сатиры Ивлина Во не выдохся. Более того, в наши безалаберные буржуазно-демократические времена его довоенная проза стала гораздо ближе и понятнее нам, чем раньше. Многое из того, что было предметом язвительного осмеяния в творчестве Во – дорогостоящие частные школы, организованные энергичными пройдохами; бесплодная светская суета; «скромное обаяние» повес из неистребимого племени «золотой молодежи», прожигающих жизнь в шумных кутежах и скандальных развлечениях; темные дельцы, умело прибирающие к рукам политиков и «прихватизирующие» целые страны; беспринципные журналисты, жадные до шумных сенсаций и эффектных разоблачений; их хозяева, всесильные газетные магнаты; бестолковые реформаторы, в горячке скоропалительных «перестроек» сокрушающие чахлые организмы своих государств, – все это относительно недавно могло восприниматься нами как диковинка, как принадлежность загадочного Зазеркалья, таящегося за заповедной чертой. Переступив ее, мы сами оказались в Зазеркалье, и его пугающие и манящие реалии сделались неотъемлемой частью сумбурной постсоветской действительности.

Многие сатирические персонажи Во выглядят теперь как злые карикатуры на всем известных российских государственных мужей – например, невезучий император Сет из «Черной напасти», тщетно пытающийся импортировать блага западной цивилизации в свою варварскую державу, или его злой гений, неунывающий авантюрист Бэзил Сил (литературный кузен нашего Великого Комбинатора), который в качестве «министра модернизации» активно внедрял «прогрессивные веяния» в жизнь злополучной Азании (то есть разворовывал все, что еще можно было урвать) и в дуэте со своим жуликоватым помощником, «финансовым директором»Крикором Юкумяном, успешно довел ее до полного краха.

Описание колониальной страны Эсмаилии.

Уильям узнает о политической ситуации в Эсмаилии.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Уильям идет за визой в Эсмаилию.

Уильям прибывает в лондонское посольство Эсмаилии.

Сообщения конкурирующих изданий  («Бред», «Свист») о текущей ситуации в Эсмаилии.

Марк Твен не нуждается в рекомендациях. Над кем он только не смеялся! Не вредно освежить его в памяти.

Рассказы о великодушных поступках

Всю мою жизнь, начиная с детских лет, я имел обыкновение читать известного рода истории, написанные в своеобразной манере Премудрого Моралиста, ради их назидательности и удовольствия, которое мне доставляло это чтение. Истории эти всегда лежали у меня под рукой, и в те минуты, когда я думал о человечестве дурно, я обращался к ним, – и они разгоняли это чувство; в те минуты,  когда я чувствовал себя бессердечным эгоистом, негодяем и подлецом, я обращался к ним, – и они говорили мне, как надо поступить,
чтобы снова уважать себя. Много раз я жалел, что эти прелестные истории останавливались на счастливой развязке, и мечтал узнать продолжение увлекательной повести о благодетелях и облагодетельствованных. Это чувство росло в моей душе с такой настойчивостью и силой, что я, наконец, решился узнать сам, чем кончились эти истории. Я принялся за дело и после многих неусыпных трудов и кропотливых изысканий довел его до конца. Результаты я изложу перед вами, сопровождая каждую историю по очереди ее истинным
продолжением, которое найдено и проверено мною…

Благодарный пудель

Сострадательный врач (который любил читать такие книжки), повстречав однажды бездомного пуделя со сломанной лапой, принес беднягу к себе домой, вправил и перевязал ему поврежденную лапу и, отпустив его на свободу, вскоре забыл о нем. Но каково же было его удивление, когда, отворив свою дверь в одно прекрасное утро, он нашел перед ней благодарного пуделя, терпеливо ожидавшего врача, в сопровождении другой бродячей собаки, у которой тоже была сломана лапа. Добрый врач немедленно оказал помощь несчастному животному, благоговейно преклоняясь перед неистощимой благостью и милосердием господа, который не пренебрег таким смиренным орудием, как бездомный пудель, для того чтобы укрепить… и т. д. и т. п.

Продолжение

На следующее утро сострадательный врач нашел у своих дверей двух собак, сияющих благодарностью, а с ними еще двух псов‑калек. Калеки тут же были излечены, и все четыре отправились по своим делам, оставив сострадательного врача более чем когда‑либо преисполненным благочестивого изумления. День миновал, наступило утро. Перед дверями сострадательного врача сидели теперь четыре побывавших в починке собаки, а с ними еще четыре, нуждавшиеся в починке. Прошел и этот день, наступило другое утро; теперь уже шестнадцать собак, из них восемь только что покалеченных, занимали тротуар, а прохожие обходили это место сторонкой. К полудню все сломанные лапы были перевязаны, но к благочестивому изумлению в сердце доброго врача невольно начали примешиваться кощунственные чувства. Еще раз взошло солнце и осветило тридцать две собаки, из них шестнадцать с переломленными лапами, занимавших весь тротуар и половину улицы; остальное место занимали зрители человеческой
породы. Вой раненых собак, благодарный визг излеченных и комментарии зрителей производили большое, сильно действующее впечатление, но движение по этой улице прекратилось. Добрый врач послал заявление о выходе из числа прихожан своей церкви, чтобы ничто не мешало ему выражаться с той свободой, какая требовалась обстоятельствами. После этого он нанял двух хирургов себе в помощники и еще до темноты закончил свою благотворительную деятельность.

Но всему на свете есть предел. Когда еще раз блеснуло утро и добрый врач, выглянув на улицу, увидел несметное, необозримое множество воющих и просящих помощи собак, он сказал:

– Нечего делать, надо признаться, я был одурачен книжками; они рассказывают только лучшую половину истории и на этом ставят точку. Дайте‑ка сюда ружье, дело зашло чересчур далеко.

Выйдя из дома с ружьем, он нечаянно наступил на хвост первому облагодетельствованному пуделю, и тот немедленно укусил его за ногу. Надо сказать, что великое и доброе дело, которому посвятил себя этот пудель, пробудило в нем такой сильный и все растущий энтузиазм, что его слабая голова не выдержала и он взбесился. Через месяц, когда сострадательный врач в страшных мучениях погибал от водобоязни, он призвал к себе рыдающих друзей и сказал:

– Берегитесь книг. Они рассказывают только половину истории. Когда несчастный просит у вас помощи и вы сомневаетесь, к какому результату приведет ваша благотворительность, дайте волю вашим сомнениям и убейте просителя.

С этими словами он повернулся лицом к стене и отдал душу богу.

Как меня выбирали в губернаторы (С тех пор мало что изменилось)

Несколько месяцев назад меня как независимого выдвинули кандидатом на должность губернатора великого штата Нью‑Йорк. Две основные партии выставили кандидатуры мистера Джона Т. Смита и мистера Блэнка Дж. Бланка, однако я сознавал, что у меня есть важное преимущество пред этими господами, а именно: незапятнанная репутация. Стоило только просмотреть газеты, чтобы убедиться, что если они и были когда‑либо порядочными людьми, то эти времена давно миновали. Было совершенно очевидно, что за последние годы они погрязли во всевозможных пороках. Я упивался своим превосходством над ними и в глубине души ликовал, но
некая мысль, как мутная струйка, омрачала безмятежную гладь моего счастья: ведь мое имя будет сейчас у всех на устах вместе с именами этих прохвостов! Это стало беспокоить меня все больше и больше. В конце концов я решил посоветоваться со своей бабушкой. Старушка ответила быстро и решительно. Письмо ее гласило:

«За всю свою жизнь ты не совершил ни одного бесчестного поступка. Ни одного! Между тем взгляни только в газеты, и ты поймешь, что за люди мистер Смит и мистер Блэнк. Суди сам, можешь ли ты унизиться настолько, чтобы вступить с ними в политическую борьбу?»

Именно это и не давало мне покоя! Всю ночь я ни на минуту не сомкнул глаз. В конце концов я решил, что отступать уже поздно. Я взял на себя определенные обязательства и должен бороться до конца. За завтраком, небрежно просматривая газеты, я наткнулся на следующую заметку и, сказать по правде, был совершенно ошеломлен:

«Лжесвидетельство. Быть может, теперь, выступая перед народом в качестве кандидата в губернаторы, мистер Марк Твен соизволит разъяснить, при каких обстоятельствах он был уличен в нарушении присяги тридцатью четырьмя свидетелями в городе Вакаваке (Кохинхина) в 1863 году? Лжесвидетельство было совершено с намерением оттяпать у бедной вдовы‑туземки и ее беззащитных детей
жалкий клочок земли с несколькими банановыми деревцами – единственное, что спасало их от голода и нищеты. В своих же интересах, а также в интересах избирателей, которые будут, как надеется мистер Твен, голосовать за него, он обязан разъяснить эту историю. Решится ли он?»

У меня просто глаза на лоб полезли от изумления. Какая грубая, бессовестная клевета! Я никогда не бывал в Кохинхине! Я не имею понятия о Вакаваке! Я не мог бы отличить бананового дерева от кенгуру! Я просто не знал, что делать. Я был взбешен, но совершенно беспомощен.

Прошел целый день, а я так ничего и не предпринял. На следующее утро в той же газете появились такие строки:

«Знаменательно! Следует отметить, что мистер Марк Твен хранит многозначительное молчание по поводу своего лжесвидетельства в Кохинхине!»

(В дальнейшем, в течение всей избирательной кампании эта газета называла меня не иначе, как «Гнусный Клятвопреступник Твен».)

Затем в другой газете появилась такая заметка:

«Желательно узнать, не соблаговолит ли новый кандидат в губернаторы разъяснить тем из своих сограждан, которые отваживаются голосовать за него, одно любопытное обстоятельство: правда ли, что у его товарищей по бараку в Монтане то и дело пропадали разные мелкие веши, которые неизменно обнаруживались либо в карманах мистера Твена, либо в его „чемодане“ (старой газете, в которую он заворачивал свои пожитки). Правда ли, что товарищи вынуждены были наконец, для собственной же пользы мистера Твена, сделать ему дружеское внушение, вымазать дегтем, вывалять в перьях и пронести по улицам верхом на шесте, а затем посоветовать поскорей очистить занимаемое им в лагере помещение и навсегда забыть туда дорогу? Что ответит на это мистер Марк Твен?»

Можно ли было выдумать что‑либо гнуснее! Ведь я никогда в жизни не бывал в Монтане! (С тех пор эта газета называла меня «Твен, Монтанский Вор».)

Теперь я стал развертывать утреннюю газету с боязливой осторожностью, – так, наверное, приподнимает одеяло человек, подозревающий, что где‑то в постели притаилась гремучая змея.

Однажды мне бросилось в глаза следующее:

«Клеветник уличен! Майкл О'Фланаган‑эсквайр из Файв‑Пойнтса, мистер Снаб Рафферти и мистер Кэтти Маллиган с Уотер‑стрит под присягой дали показания, свидетельствующие, что наглое утверждение мистера Твена, будто покойный дед нашего достойного кандидата мистера Блэнка был повешен за грабеж на большой дороге, является подлой и нелепой, ни на чем не основанной клеветой.
Каждому порядочному человеку станет грустно на душе при виде того, как ради достижения политических успехов некоторые люди пускаются на любые гнусные уловки, оскверняют гробницы и чернят честные имена усопших. При мысли о том горе, которое эта мерзкая ложь причинила ни в чем не повинным родным и друзьям покойного, мы почти готовы посоветовать оскорбленной и разгневанной публике тотчас же учинить грозную расправу над клеветником. Впрочем, нет! Пусть терзается угрызениями совести! (Хотя, если наши сограждане, ослепленные яростью, в пылу гнева нанесут ему телесные увечья, совершенно очевидно, что никакие присяжные не решатся их обвинить и никакой суд не решится присудить к наказанию участников этого дела.)»

Ловкая заключительная фраза, видимо, произвела на публику должное впечатление: той же ночью мне пришлось поспешно вскочить с постели и убежать из дому черным ходом, а «оскорбленная и разгневанная публика» ворвалась через парадную дверь и в порыве справедливого негодования стала бить у меня окна и ломать мебель, а кстати захватила с собой кое‑что из моих вещей. И все же я могу поклясться всеми святыми, что никогда не клеветал на дедушку мистера Блэнка. Мало того – я не подозревал о его существовании и никогда не слыхал его имени.

(3амечу мимоходом, что вышеупомянутая газета с тех пор стала именовать меня «Твеном, Осквернителем Гробниц».)

Вскоре мое внимание привлекла следующая статья:

«Достойный кандидат! Мистер Марк Твен, собиравшийся вчера вечером произнести громовую речь на митинге независимых, не явился туда вовремя. В телеграмме, полученной от врача мистера Твена, говорилось, что его сшиб мчавшийся во весь опор экипаж, что у него в двух местах сломана нога, что он испытывает жесточайшие муки, и тому подобный вздор. Независимые изо всех сил старались принять на веру эту жалкую оговорку и делали вид, будто не знают истинной причины отсутствия отъявленного негодяя, которого они избрали своим кандидатом. Но вчера же вечером некий мертвецки пьяный субъект на четвереньках вполз в гостиницу, где приживает мистер Марк Твен. Пусть теперь независимые попробуют доказать, что эта нализавшаяся скотина не была Марком Твеном. Попался
наконец‑то! Увертки не помогут! Весь народ громогласно вопрошает: “Кто был этот человек?”».

Я не верил своим глазам. Не может быть, чтобы мое имя было связано с таким чудовищным подозрением! Уже целых три года я не брал в рот ни пива, ни вина и вообще никаких спиртных напитков.

(Очевидно, время брало свое, и я стал закаляться, потому что без особого огорчения прочел в следующем номере этой газеты свое новое
прозвище: «Твен, Белая Горячка», хотя знал, что это прозвище останется за мной до конца избирательной кампании.)

К этому времени на мое имя стало поступать множество анонимных писем. Обычно они бывали такого содержания:

«Что скажете насчет убогой старушки, какая к вам стучалась за подаянием, а вы ее ногой пнули?

Пол Прай ».

Или:

«Некоторые ваши темные делишки известны пока что одному мне. Придется вам раскошелиться на несколько долларов, иначе газеты узнают кое‑что о вас от вашего покорного слуги.

Хэнди Энди ».

Остальные письма были в том же духе. Я мог бы привести их здесь, но думаю, что читателю довольно и этих.

Вскоре главная газета республиканской партии «уличила» меня в подкупе избирателей, а центральный орган демократов «вывел меня на чистую воду» за преступное вымогательство денег.

(Таким образом, я получил еще два прозвища: «Твен, Грязный Плут» и «Твен, Подлый Шантажист».)

Между тем все газеты со страшными воплями стали требовать «ответа» на предъявленные мне обвинения, а руководители моей партии заявили, что дальнейшее молчание погубит мою политическую карьеру. И словно для того, чтобы доказать это и подстегнуть меня, на следующее утро в одной из газет появилась такая статья:

«Полюбуйтесь‑ка на этого субъекта! Кандидат независимых продолжает упорно отмалчиваться. Конечно, он не смеет и пикнуть. Предъявленные ему обвинения оказались вполне достоверными, что еще больше подтверждается его красноречивым молчанием. Отныне он заклеймен на всю жизнь! Поглядите на своего кандидата, независимые! На этого Гнусного Клятвопреступника, на Монтанского Вора, на Осквернителя Гробниц! Посмотрите на вашу воплощенную Белую Горячку, на вашего Грязного Плута и Подлого Шантажиста! Вглядитесь в него, осмотрите со всех сторон н скажите, решитесь ли вы отдать ваши честные голоса этому негодяю,
который тяжкими своими преступлениями заслужил столько отвратительных кличек и не смеет даже раскрыть рот, чтобы опровергнуть хоть одну из них».

Дальше уклоняться было уже, видимо, нельзя, и, чувствуя себя глубоко униженным, я засел за «ответ» на весь этот ворох незаслуженных грязных поклепов. Но мне так и не удалось закончить мою работу, так как на следующее утро в одной из газет появилась новая ужасная и злобная клевета: меня обвиняли в том, что я поджег сумасшедший дом со всеми его обитателями, потому что он портил вид из моих окон. Тут меня охватил ужас. Затем последовало сообщение о том, что я отравил своего дядю с целью завладеть его имуществом. Газета настойчиво требовала вскрытия трупа. Я боялся, что вот‑вот сойду с ума. Но этого мало: меня обвинили в том, что, будучи попечителем приюта для подкидышей, я пристроил по протекции своих выживших из ума беззубых родственников на должность разжевывателей пищи для питомцев. У меня голова пошла кругом. Наконец бесстыдная травля, которой подвергли меня враждебные партии, достигла наивысшей точки: по чьему‑то наущению во время предвыборного собрания девять малышей всех цветов кожи и в самых разнообразных лохмотьях вскарабкались на трибуну и, цепляясь
за мои ноги, стали кричать: «Папа!»

Я не выдержал. Я спустил флаг и сдался. Баллотироваться на должность губернатора штата Нью‑Йорк оказалось мне не по силам. Я написал, что снимаю свою кандидатуру, и в порыве ожесточения подписался:

«С совершенным почтением ваш, когда‑то честный человек, а ныне: Гнусный Клятвопреступник, Монтанский Вор, Осквернитель Гробниц, Белая Горячка, Грязный Плут и Подлый Шантажист Марк Твен».

 

Мои часы

(Поучительный рассказик)

 

Мои прекрасные новые часы полтора года шли не отставая и не спеша. Они ни разу не останавливались и не портились за все это время. Я начал считать их величайшим авторитетом по части указания времени и рассматривал их анатомическое строение и конституцию как несокрушимые. Но в конце концов я как‑то забыл завести их на ночь. Я очень расстроился, так как всеми признано, что это плохая примета. Но скоро я успокоился снова, поставил часы наугад и постарался отогнать от себя всякие дурные предчувствия.

На другой день я зашел в лучший часовой магазин, чтобы мне поставили часы по точному времени, и сам глава фирмы взял их у меня из рук и приступил к осмотру. После небольшой паузы он сказал: «Часы опаздывают на четыре минуты – надо передвинуть регулятор». Я хотел было остановить его, сказать, что часы до сих пор шли очень правильно. Так нет же, этот капустный кочан не желал ничего слушать, он видел только одно – что мои часы опаздывают на четыре минуты и, следовательно, надо передвинуть регулятор; и вот, пока я в тревоге плясал вокруг него, умоляя не трогать мои часы, он невозмутимо и безжалостно совершил это черное дело. Мои часы начали спешить. С каждым днем они все больше и больше уходили вперед. Через неделю они спешили как в лихорадке, и пульс у них доходил до ста пятидесяти в тени. Через два месяца они оставили далеко позади все другие часы в городе и дней на тринадцать с лишним опередили календарь. Октябрьский листопад еще крутился в воздухе, а они уже радовались ноябрьскому снегу. Они торопили со взносом денег за квартиру, с уплатой по счетам; и это было так разорительно, что я под конец не выдержал и отнес их к часовщику. Он спросил, были ли часы когда‑нибудь в починке. Я сказал, что нет, до сих пор не было никакой нужды чинить их. Глаза его сверкнули свирепой радостью, он набросился на часы, стремительно раскрыл их, ввинтил себе в глаз стаканчик из‑под игральных костей и начал разглядывать механизм. Он сказал, что отрегулировать их мало, их надо, кроме того, почистить и смазать, и велел мне прийти через неделю. После чистки, смазки и всего прочего мои часы стали ходить так медленно, что их тиканье напоминало
похоронный звон. Я начал опаздывать на поезда, пропускать деловые свидания, приходить не вовремя к обеду; три дня отсрочки мои часы растянули на четыре, и мои векселя были опротестованы. Я незаметно отстал от времени и очутился на прошлой неделе. Вскоре я понял, что один‑одинешенек болтаюсь где‑то посредине позапрошлой недели, а весь мир скрылся из виду далеко впереди. Я уже поймал себя на том, что в грудь мою закралось какое‑то смутное влечение, нечто вроде товарищеских чувств к мумии фараона в музее, и что мне хочется поболтать с этим фараоном, посплетничать на злободневные темы. Я опять пошел к часовщику. Он разобрал весь механизм у меня на глазах и сообщил, что корпус «вспучило». Он сказал, что в три дня берется их исправить. После этого часы в среднем работали довольно прилично но только, если можно так выразиться, в конечном итоге. Полсуток они спешили изо всех сил и так кашляли, чихали, лаяли и фыркали, что я не слышал собственного голоса; и пока этот шум не прекращался ни одни часы в
Америке не могли за ними угнаться. Зато вторую половину суток они шли все медленнее и медленнее, и все часы, которые были ими оставлены позади теперь догоняли их, И к концу суток они подходили к судейской трибуне как раз вовремя, так что, в общем, все было в порядке. В среднем они работали совсем неплохо, и никто не мог бы сказать, что они не выполняли свой долг или перестарались. Но
неплохая в среднем работа не считается большим достоинством, когда дело идет о часах, и я понес их к другому часовщику. Тот сказал, что у них сломан шкворень. Я ответил, что очень этому рад, я боялся более серьезной поломки. По правде говоря, я понятия не имею, что такое шкворень, но нельзя же было показать постороннему человеку, что я совсем профан. Он починил шкворень, но если часы
выиграли в этом отношении, то во всех других проиграли. Они то шли, то останавливались и стояли или шли сколько им заблагорассудится. И каждый раз, пускаясь в ход, они отдавали, как дедовское ружье. Я подложил на грудь ваты, но в конце концов не выдержал и через несколько дней отнес часы к новому часовщику. Он разобрал весь механизм на части и стал рассматривать их бренные останки в лупу, потом сказал, что, кажется, что‑то неладно с волоском. Он исправил волосок и снова завел часы. Теперь они шли хорошо, если не считать, что без десяти минут десять стрелки сцеплялись вместе, как ножницы, и так, сцепившись, шли дальше. Сам царь Соломон не мог бы рассудить, сколько на этих часах времени, и мне пришлось опять нести их в починку. Часовщик сказал, что хрусталик погнулся и ходовая пружина не в порядке. Он заметил, кроме того, что кое‑где в механизме нужно поставить заплаты, да недурно бы подкинуть и подошвы. Все это он сделал, и мои часы шли ничего себе, только время от времени внутри механизма что‑то вдруг приходило в неистовое движение и начинало жужжать, как пчела, причем стрелки вращались с такой быстротой, что очертания их тускнели и циферблат был виден словно сквозь паутину. Весь суточный оборот они совершали минут в шесть или семь, потом со щелканьем останавливались. Как ни тяжело мне было, я опять пошел к новому часовщику и опять смотрел, как он разбирает механизм на части. Я решил подвергнуть часовщика строгому перекрестному допросу, так как дело становилось серьезным. Часы стоили двести долларов, починка обошлась мне тысячи в две‑три. Дожидаясь результатов и глядя на часовщика, я узнал в нем старого знакомого – пароходного механика, да и механика‑то не из важных. Он внимательно рассмотрел все детали механизма моих часов, точь‑в‑точь как делали другие часовщики, и так же уверенно произнес свой приговор. Он сказал:

– Придется спустить в них пары: надо бы навинтить еще одну гайку на предохранительный клапан!

Я раскроил ему череп и похоронил на свой счет. Мой дядя Уильям (теперь, увы, покойный) говаривал, что хороший конь хорош до тех пор, пока не закусил удила, а хорошие часы – пока не побывали в починке. Он все допытывался, куда деваются неудавшиеся паяльщики, оружейники, сапожники, механики и кузнецы, но никто так и не мог ему этого объяснить.

Я знаю. Они становятся депутатами и чиновниками. И мы имеем то что имеем.

 А это- афоризмы и высказывания Марка Твена

О БИБЛИИ

Когда читаешь Библию, больше удивляешься неосведомленности Бога, нежели его всеведению.

* * *

Человек был создан в последний день творения, когда Бог уже утомился.

* * *

Мне часто кажется, что лучше бы Ной и его команда опоздали на свой ковчег.

* * *

Живи я при начале мира, я бы сперва послушал, что соседи говорят об убийстве Авеля, прежде чем громко осудить Каина.

* * *

Мафусаил жил 969 лет. Вы, дорогие мальчики и девочки, в следующие десять лет увидите больше, чем видел Мафусаил за всю свою жизнь.

* * *

Беда с провидением: очень часто задумываешься, к кому, собственно, оно благоволит? Пример – случай с детьми, медведицами и пророком: медведицы получили больше удовольствия, чем пророк, ведь им достались дети.
(Имелось в виду следующее место Библии: «Когда он [пророк Елисей] шел дорогою, малые дети вышли из города, и насмехались над ним, и говорили ему: иди, плешивый! иди, плешивый! Он оглянулся и увидел их, и проклял их именем Господним. И вышли две медведицы из леса, и растерзали из них сорок два ребенка».)

* * *

Никакие другие книги не приносят таких доходов, как Библия, а еще непристойные книги, вернее – прочие непристойные книги.

* * *

До сего дня у меня осталось чувство горечи по отношению к тем, кто призван был охранять мои юные годы, а вместо этого не только разрешил мне, но заставил меня прочесть от первой до последней страницы полный текст Библии еще до того, как мне исполнилось пятнадцать лет. После такого ни один человек до конца своих дней не может очиститься от греховных мыслей.

* * *

Старый библейский Бог обладал сметкой дельца. Как только речь заходила о наличных сребрениках, он немедля прекращал казенную болтовню (благочестие, высокие чувства, милосердие) и переходил к делу. Звон сребреников и подсчет доходов – лейтмотив Библии.

* * *

Даже из того, что сказано в Евангелии, видно, что дьявол был простоват. Он повел Христа на высокую гору, он обещал ему во владение весь мир, если тот ему покорится. Это было нелепое предложение. Во-первых, Христос, поскольку он был сыном Бога, уже владел всем миром. Во-вторых, то, что дьявол мог показать ему с горы, был не весь мир, а несколько акров каменистой земли в Палестине. С тем же успехом можно пытаться соблазнить Рокфеллера, владельца «Стандарт ойл компани», галлоном керосина.

* * *

Бог свиреп в Ветхом Завете и обаятелен в Новом – доктор Джекиль и мистер Хайд священного романа.

О ДЕНЬГАХ

Богатому можно иметь любые принципы.

* * *

Мало кто из нас может вынести бремя богатства. Конечно, чужого.

* * *

Богатые не заботятся ни о ком, кроме самих себя; только бедные сочувствуют бедным и помогают им.

* * *

Если бы все были богаты, то все были бы бедны.

* * *

Банкир – это человек, который одолжит вам зонтик в солнечную погоду и отберет его в тот самый момент, когда начинается дождь.

* * *

От спекуляций на бирже следует воздерживаться в двух случаях: если у вас нет средств и если у вас они есть.

* * *

Октябрь – один из самых опасных месяцев в году для игры на бирже. Остальные опасные месяцы: июль, январь, сентябрь, апрель, ноябрь, май, март, июнь, декабрь, август и февраль.

* * *

Дурак сказал: «Не клади все яйца в одну корзину!» – иными словами: распыляй свои интересы и деньги! А мудрец сказал: «Клади все яйца в одну корзину, но... БЕРЕГИ КОРЗИНУ!»

* * *

Простой способ экономить деньги: когда вас обуревает желание немедленно пожертвовать деньги на какое-нибудь благотворительное дело, не спешите: сосчитайте до сорока – вы сохраните половину денег; сосчитайте до шестидесяти – вы сохраните три четверти; сосчитайте до шестидесяти пяти – и вы сохраните все.

* * *

Не будем чересчур привередливы. Лучше иметь старые подержанные бриллианты, чем не иметь никаких.

* * *

Вообще-то я против миллионеров, но если бы мне предложили им стать...

 

О ЛЮДЯХ И ЧЕЛОВЕКЕ

Какое самое благородное творение Божие? – Человек.  Кто до этого додумался? – Человек.

* * *

Создать человека – была славная и оригинальная мысль. Но создавать после этого овцу – значило повторяться.

* * *

Бог создал человека, потому что разочаровался в обезьяне. После этого он отказался от дальнейших экспериментов.

* * *

Если бы человека создал человек, ему было бы стыдно за свою работу.

* * *

Человек – единственное животное, которое может краснеть и имеет для этого поводы.

* * *

Если нас не уважают, мы жестоко оскорблены; а ведь в глубине души никто по-настоящему себя не уважает.

* * *

Все мы сделаны из одного теста, притом довольно низкого качества.

* * *

В наше время в психиатрические лечебницы можно упрятать лишь здоровых людей. Если вы попытаетесь разместить там психов, вам не хватит стройматериалов.

* * *

Человек с новой идеей – не более чем сумасброд, пока идея не восторжествует.

* * *

Если рыжий занимает достаточно высокое положение в свете, его волосы называют золотисто-каштановыми.

* * *

Человек готов на многое, чтобы пробудить любовь, но решится на все, чтобы вызвать зависть.

* * *

Человек способен примириться с любой несправедливостью, если он при ней родился и вырос.

* * *

Тайный девиз каждого: лучше быть популярным, чем быть правым.

* * *

Человека красит одежда. Голые люди имеют крайне малое влияние в обществе, а то и совсем никакого.

* * *

Так уж устроено на свете, что человек, перестав беспокоиться об одном, начинает беспокоиться о другом.

* * *

Если бы все люди думали одинаково, никто не играл бы на скачках.

* * *

Об этом человеке известно только, что он не сидел в тюрьме, но почему не сидел – неизвестно.

* * *

Он был тщеславен только в одном: он полагал, что может давать советы лучше, чем кто-либо другой.

* * *

На поверхности земли он совершенно бесполезен; ему надо находиться под землей и вдохновлять капусту.

 

О ПРОИЗНЕСЕНИИ РЕЧЕЙ

Человеческий мозг – великолепная штука. Он работает до той самой минуты, когда ты встаешь, чтобы произнести речь.

* * *

Мне обычно требуется больше трех недель, чтобы подготовить блестящую импровизированную речь.

* * *

Подлинный экспромт всегда хуже и бледнее заранее придуманного.

* * *

Лучше помалкивать и казаться дураком, чем открыть рот и окончательно развеять сомнения.

* * *

Публика вечно ожидала от Твена шуток, независимо от серьезности обстановки. Однажды он должен был выступать с приветствием на выпускном вечере в женском колледже. Он вышел на сцену и объявил, что вместо речи прочтет серьезное стихотворение – в ответ раздался хохот. Когда все успокоились, он еще раз сказал, что собирается прочитать серьезное стихотворение. Это только сильнее рассмешило девушек. С большим трудом он вновь утихомирил своих слушательниц и обратился к ним с сердечной просьбой поверить ему, что он вовсе не шутит и действительно хочет прочитать серьезное стихотворение. От хохота буквально стали рушиться стены.
Писатель покинул сцену, так и не прочитав своего стихотворения и распекая школу на чем свет стоит. А девушки решили, что это была очередная шутка великого юмориста.

 

О СМЕРТИ И ПОХОРОНАХ

Давайте жить так, чтобы даже гробовщик пожалел о нас, когда мы умрем!
* * *
Я отказался участвовать в его похоронах, но послал очень вежливое письмо, в котором одобрил это мероприятие.
* * *
Едва ли это достаточное утешение для трупа – знать, что динамит, разорвавший его на куски, был не столь хорошего качества, как следовало бы.
* * *
Мы украсили бы любые похороны, но для более веселых торжеств не годились.
* * *
Некто получил по телеграфу известие о смерти тещи. «Что делать с покойной – бальзамировать, похоронить, кремировать?» – спрашивалось в телеграмме.   Ответная депеша гласила: «Если и это не поможет, испробуйте расчленение».
* * *
Внедрение кремации, возможно, избавит нас от чудовищных похоронных острот; но, с другой стороны, не воскреснет ли множество старых, заплесневелых кремационных шуток, которые мирно покоились две тысячи лет?
* * *
Мне стало грустно, когда обо мне сказали, что я великий писатель. Великие писатели умирают. Чосер умер, Спенсер умер, Мильтон умер, Шекспир умер, и я тоже чувствую себя не очень здоровым.
* * *
Почему мы радуемся при рождении человека и печальны на похоронах? Не потому ли, что речь идет не о нас?

О СОВЕСТИ И МОРАЛИ

Совесть нам очень надоедает. Она как ребенок. Если ее баловать и все время играть с ней и давать все, чего ни попросит, она становится скверной, мешает наслаждаться радостями жизни и пристает, когда нам грустно. Обращайтесь с ней так, как она того заслуживает. Если она бунтует, отшлепайте ее, будьте с нею построже, браните ее, не позволяйте ей играть с собой во все часы дня и ночи, и вы приобретете примерную совесть, так сказать, хорошо воспитанную.
* * *
Будь у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы ее отравил. Места она занимает больше, чем все прочие внутренности, а толку от нее никакого.
* * *
Нечистая совесть – это волос во рту.
* * *
Чувство нравственности помогает нам понять сущность нравственности и как от нее уклоняться.
* * *
При помощи нравственного чувства человек отличает хорошее от дурного, а затем решает, как ему поступить. Каковы же результаты выбора? В девяти случаях из десяти он предпочитает поступать дурно.
* * *
В будние дни мы не очень удачно используем свою нравственность. К воскресенью она всегда требует ремонта.
* * *
Я помню вкус арбуза, полученного честным путем, и вкус арбуза, добытого другим путем. И тот и другой хороши, но люди опытные знают, который вкуснее.
* * *
Мы были маленькими христианскими мальчиками и рано узнали сладость запретных плодов.
* * *
Этика состоит из политической этики, коммерческой этики, церковной этики, и этики.
* * *
Правильно вести себя легче, чем придумать правила поведения.
* * *
Есть несколько способов справиться с искушением; самый верный из них – трусость.
* * *
Добрых дел не бывает. И злых дел не бывает. Бывают только добрые намерения и злые намерения, вот и все. Половина следствий добрых намерений в итоге приносит зло, половина дурных намерений приносит добро.
* * *
Если бы желание убить и возможность убить всегда совпадали, кто из нас избежал бы виселицы?
* * *
Есть люди, которые способны на любой благородный и героический поступок, но не могут устоять перед соблазном рассказать несчастному о своем счастье.
* * *
Каждый человек совершенно честен перед самим собой и перед Господом Богом – но больше ни с кем.
* * *
Старый грех заставляет нас пережить новый, истинный страх, когда возникает опасность, что дело может выйти наружу.
* * *
Будь добродетелен, и ты будешь одиноким.

 

Разговор с интервьюером

 

Вертлявый, франтоватый и развязный юнец, сев на стул, который я предложил ему, сказал, что он прислан от «Ежедневной Грозы», и прибавил: – Надеюсь, вы не против, что я приехал взять у вас интервью?

– Приехали для чего?

– Взять интервью.

– Ага, понимаю. Да, да. Гм! Да, да. Я неважно себя  чувствовал в то утро. Действительно, голова у меня что‑то не варила. Все‑таки я
подошел к книжному шкафу, но, порывшись в нем минут шесть‑семь, принужден был  обратиться к молодому человеку. Я спросил:

– Как это слово пишется?

– Какое слово?

– Интервью.

– О, боже мой! Зачем вам это знать?

– Я хотел посмотреть в словаре, что оно значит.

– Гм! Это удивительно, просто удивительно. Я могу вам  сказать, что оно значит, если вы… если вы…

– Ну что ж, пожалуйста! Буду очень вам обязан.

– И‑н, ин, т‑е‑р, тер, интер…

– Так, по‑вашему, оно пишется через «и»?

– Ну конечно!

– Ах, вот почему мне так долго пришлось искать.

– Ну а по‑вашему, уважаемый сэр, как же надо писать это  слово?

– Я… я, право, не знаю. Я взял полный словарь и полистал в  конце, не попадется ли оно где‑нибудь среди картинок. Только издание у меня очень старое.

– Но, друг мой, такой картинки не может быть. Даже в самом последнем изд… Простите меня, я не хочу вас обидеть, но вы не кажетесь таким…  таким просвещенным человеком, каким я себе вас представлял. Прошу извинить  меня, я не хотел вас обидеть.

– О, не стоит извиняться! Я часто слышал и от таких людей, которые мне не станут льстить и которым нет нужды мне льстить, что в этом  отношении я перехожу всякие границы. Да, да, это их всегда приводит в восторг.

– Могу себе представить. Но вернемся к нашему интервью. Вы  знаете, теперь принято интервьюировать каждого, кто добился известности. – Вот как, в первый раз слышу. Это, должно быть, очень  интересно. И чем же вы действуете?

– Ну, знаете… просто в отчаяние можно прийти. В некоторых  случаях следовало бы действовать дубиной, но обыкновенно интервьюер задает  человеку вопросы, а тот отвечает. Теперь это как раз в большой моде. Вы  разрешите задать вам несколько вопросов для уяснения наиболее важных пунктов  вашей общественной деятельности и личной жизни?

– О пожалуйста, пожалуйста. Память у меня очень неважная,  но, я надеюсь, вы меня извините. То есть она какая‑то недисциплинированная,  даже до странности. То скачет галопом, а то за две недели никак не может  доползти куда требуется. Меня это очень огорчает.

– Не беда, вы все‑таки постарайтесь припомнить, что можете.

– Постараюсь. Приложу все усилия.

– Благодарю вас. Вы готовы? Можно начать?

– Да, я готов.

– Сколько вам лет?

– В июне будет девятнадцать.

– Вот как? Я бы дал вам лет тридцать пять, тридцать шесть. Где вы родились?

– В штате Миссури.

– Когда вы начали писать?

– В тысяча восемьсот тридцать шестом году.

– Как же это может быть, когда вам сейчас только  девятнадцать лет?

– Не знаю. Действительно, что‑то странно.

– Да, в самом деле. Кого вы считаете самым замечательным  человеком из тех, с кем вы встречались?

– Аарона Барра.

– Но вы не могли с ним встречаться, раз вам только  девятнадцать лет.

– Ну, если вы знаете обо мне больше, чем я сам, так зачем же  вы меня спрашиваете?

– Я только высказал предположение, и больше ничего. Как это  вышло, что вы познакомились с Барром?

– Это вышло случайно, на его похоронах: он попросил меня  поменьше шуметь и…

– Силы небесные! Ведь если вы были на его похоронах, значит  он умер, а если он умер, не все ли ему было равно, шумите вы или нет.

– Не знаю. Он всегда был на этот счет очень привередлив.

– Все‑таки я не совсем понимаю. Вы говорите, что он разговаривал с вами и что он умер?

– Я не говорил, что он умер.

– Но ведь он умер?

– Ну, одни говорили, что умер, а другие, что нет.

– А вы сами как думаете?

– Мне какое дело? Хоронили‑то ведь не меня.

– А вы… Впрочем, так мы в этом вопросе никогда не разберемся. Позвольте спросить вас о другом. Когда вы родились?

– В понедельник, тридцать первого октября тысяча шестьсот  девяносто третьего года.

– Как! Что такое! Вам тогда должно быть сто восемьдесят лет?  Как вы это объясняете?

– Никак не объясняю.

– Но вы же сказали сначала, что вам девятнадцать лет, а  теперь оказывается, что вам сто восемьдесят. Чудовищное противоречие!

– Ах, вы это заметили? (Рукопожатие.) Мне тоже часто  казалось, что тут есть противоречие, но я как‑то не мог решить, есть оно или мне только так кажется. Как вы быстро все подмечаете!

– Благодарю за комплимент. Есть у вас братья и сестры?

– Э‑э… я думаю, что да… впрочем, не могу припомнить.

– Первый раз слышу такое странное заявление!

– Неужели?

– Ну конечно, а как бы вы думали? Послушайте! Чей это  портрет на стене? Это не ваш брат?

– Ах, да, да, да! Теперь вы мне напомнили: это мой брат. Это  Уильям, мы его звали Билл. Бедняга Билл.

– Как? Значит, он умер?

– Да, пожалуй, что умер. Трудно сказать наверняка. В этом  было много неясного.

– Грустно слышать. Он, по‑видимому, пропал без вести?

– Д‑да, вообще говоря, в известном смысле это так. Мы  похоронили его.

– Похоронили его! Похоронили, не зная, жив он или умер?

– Да нет! Не в том дело. Умереть‑то он действительно умер.

– Ну, признаюсь, я тут ничего не понимаю. Если вы его  похоронили и знали, что он умер…

– Нет, нет! Мы только думали, что он умер…

– Ах, понимаю! Он опять ожил?

– Как бы не так!

– Ну, я никогда ничего подобного не слыхивал! Человек умер. Человека похоронили. Что же тут нелепого?

– Вот именно! В том‑то и дело! Видите ли, мы были близнецы –  мы с покойником, – нас перепутали в ванночке, когда нам было всего две недели от роду, и один из нас утонул. Но мы не знали, который. Одни думают, что Билл. А другие – что я.

– Просто неслыханно! А вы сами как думаете?

– Одному богу известно! Я бы все на свете отдал, лишь бы знать наверное. Эта зловещая, ужасная загадка омрачила мою жизнь. Но я вам  раскрою тайну, о которой никому на свете до сих пор не говорил ни слова. У  одного из нас была особая примета – большая родинка на левой руке; это был я.  Так вот этот ребенок и утонул.

– Ну и прекрасно. В таком случае не вижу никакой загадки.

– Вы не видите? А я вижу. Во всяком случае, я не понимаю, как они могли до такой степени растеряться, что похоронили не того ребенка. Но  ш‑ш‑ш… И не заикайтесь об этом при моих родных. Видит бог, у них и без того  немало горя.

– Ну, я думаю, материала у меня набралось довольно, очень  признателен вам за любезность. Но меня очень заинтересовало ваше сообщение о  похоронах Аарона Барра. Не скажете ли вы, какое именно обстоятельство  заставляет вас считать Барра таким замечательным человеком?

– О! Сущий пустяк! Быть может, только один человек из  пятидесяти обратил бы на это внимание. Панихида уже окончилась, процессия уже  собиралась отправиться на кладбище, покойника честь честью устроили на катафалке, как вдруг он сказал, что хочет в последний раз полюбоваться  пейзажем, встал из гроба и сел рядом с кучером.

Молодой человек почтительно и поспешно откланялся. Он был  очень приятным собеседником, и я пожалел, что он уходит так быстро.

О совести и морали

Похоже мы забываем, что означают эти понятия. Надо бы вспомнить.

Будь у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы ее отравил. Места она занимает больше, чем все прочие внутренности, а толку от нее никакого.
* * *
Нечистая совесть – это волос во рту.
* * *
Чувство нравственности помогает нам понять сущность нравственности и как от нее уклоняться.
* * *
При помощи нравственного чувства человек отличает хорошее от дурного, а затем решает, как ему поступить. Каковы же результаты выбора? В девяти случаях из десяти он предпочитает поступать дурно.
* * *
В будние дни мы не очень удачно используем свою нравственность. К воскресенью она всегда требует ремонта.
* * *
Я помню вкус арбуза, полученного честным путем, и вкус арбуза, добытого другим путем. И тот и другой хороши, но люди опытные знают, который вкуснее.
* * *
Мы были маленькими христианскими мальчиками и рано узнали сладость запретных плодов.
* * *
Этика состоит из политической этики, коммерческой этики, церковной этики, и этики.
* * *
Правильно вести себя легче, чем придумать правила поведения.
* * *
Есть несколько способов справиться с искушением; самый верный из них – трусость.
* * *
Добрых дел не бывает. И злых дел не бывает. Бывают только добрые намерения и злые намерения, вот и все. Половина следствий добрых намерений в итоге приносит зло, половина дурных намерений приносит добро.
* * *
Если бы желание убить и возможность убить всегда совпадали, кто из нас избежал бы виселицы?
* * *
Есть люди, которые способны на любой благородный и героический поступок, но не могут устоять перед соблазном рассказать несчастному о своем счастье.
* * *
Каждый человек совершенно честен перед самим собой и перед Господом Богом – но больше ни с кем.
* * *
Старый грех заставляет нас пережить новый, истинный страх, когда возникает опасность, что дело может выйти наружу.
* * *
Будь добродетелен, и ты будешь одиноким.

О правде и лжи

Правда необычнее вымысла, потому что вымысел обязан держаться в рамках правдоподобия, а правда – нет.

* * *

Если бы он запачкал брюки разными красками, он не стал бы лгать вам по этому поводу, но все же создал бы впечатление, что испачкался, скатываясь с радуги.

* * *

Если мужчина утверждает, что он в доме хозяин, значит, он и в других случаях лжет.

* * *

Прежде всего нужны факты, а уж потом можно делать с ними, что хочешь.

* * *

Ложь обойдет полсвета прежде, чем правда успеет надеть ботинки.

* * *

Часто бывает, что человек, который ни разу в жизни не соврал, берется судить о том, что правда, а что ложь.

* * *

Существуют три вида лжи: ложь, наглая ложь и статистика.

* * *

Карлейль сказал: «Ложь недолговечна». Это доказывает, что он не умел лгать.

* * *

Одно из главных различий между кошкой и ложью заключается в том, что у кошки только девять жизней.

* * *

Ложь, подобно добродетели и принципам, вечна; ложь как развлечение, как способ решить вопросы, как прибежище в трудную минуту, ложь, эта четвертая грация, десятая муза, лучший, самый верный друг человека, – бессмертна.

* * *

«Дети и дураки всегда говорят правду», – гласит старинная мудрость. Вывод ясен: взрослые и мудрые люди никогда не говорят правду.

* * *

Никто не мог бы жить с человеком, постоянно говорящим правду; слава богу, никому из нас эта опасность не угрожает.

* * *

В той стране люди были лгунами, все до единого. Даже приветствие «Как поживаете?» было ложью, потому что спрашивающего ничуть не заботило, как вы поживаете, если только он не был гробовщиком.

* * *

Человек, не способный обмануть самого себя, едва ли сможет обмануть других.

* * *

Оскорбительная истина нисколько не выше оскорбительной лжи.

* * *

Бывает, конечно, что и правда сходит человеку с рук. Но хлипкая, глупая, неумелая ложь не продержится и двух лет – исключение составляет клевета. Она практически неуязвима.

* * *

Смог бы он солгать или нет? Что ж, его моральная стойкость небеспредельна, как у любого из нас. За девять центов он не солгал бы ни разу, но за доллар солжет восемь раз.

* * *

Когда не знаешь, что сказать, говори правду.

* * *

Позже Твен разъяснял:
– Одно мое старое изречение часто цитируется неверно. Я не говорил: «Когда не знаешь, что сказать, говори правду». Я говорил:  «Если вы не знаете, что сказать, говорите правду». Сам я в таких случаях куда осторожнее.

* * *

«Чем ближе нас знают, тем меньше уважают». Как это верно! Если правда в таком почете, то лишь потому, что у нас слишком мало случаев узнать ее ближе.

* * *

Я считаю, что мы не в силах стать подлинно самими собою, искренними до конца, пока не умрем, скажу больше – пока не пролежим в земле годы и годы. Если бы люди начинали с того, что умирали, они становились бы искренними гораздо скорее.

Кейт Лаумер — американец, но не тупой.

В молодости он поработал третьим секретарём американского посольства. И озверел от идиотизма американских дипломатов. Вот откуда Псаки и прочие современные персонажи. Но, признаться честно, во время Лаумера качество американской дипломатии было куда выше современного... Его герой Ретиф работает третьим секретарём американской дипломатической миссии на разных планетах. Ситуация — фантастическая, а американская дипломатия — реальная.

В общем, до встречи у фонтана Людоеда...

Бронзовый бог

Возвысившись над материалистическим учением, дипломаты Корпуса, со свойственными им благочестием и стремлением познать высшие духовные идеалы, разрешили идеологический конфликт на планете хугов благодаря находчивости и усердию посланника Петляката, внесшего неоценимый вклад в историю развития дипломатических отношений Земли с другими государствами. Смиренно склоняя голову перед Тем, кто вершит наши судьбы, помня, что каждый поступок наш отмечен в Книге Вечности, Петлякат приподнял покрывало мистики, растолковав враждующим сторонам реалистическую доктрину Греха, в результате чего было достигнуто…

Том II. пленка I. 480 г.б.э.

(2941 год от Рождества Христова).

Хугский камерарий при папском дворе был высок ростом, с длинными, как у обезьяны, руками и похожей на купол собора головой, тонущей в широченных плечах. Глаза его сверкали, словно устрицы, только что вынутые из раковин; одет он был во все черное. Камерарий в упор смотрел на дипломатов, нервно сжимающих в руках ручки чемоданов. Жуткий, вызывающий суеверный ужас свет лился сквозь цветные стекла бойниц, расположенных по стенам круглого огромного зала, в котором люди казались карликами. Хугские копьеносцы в шлемах и коротких юбках выстроились у стен в нескольких метрах один от другого и были так же неподвижны, как горгульи, чьи фантастические фигуры стояли в нишах над их головами. На неровном каменном полу комками лежала засохшая грязь; многочисленные выцветшие полотна изображали различные сцены из семи кругов хугского ада.

– Его Надменноздь Баба милоздиво бредоздавил в ваше разборяжение наилучшие абардаменды, – сказал камерарий глухим утробным голосом. – Боднимайдезь на вдорой этаж и бриведите зебя в борядок…

– Послушайте, мистер Ой‑Горе‑Печаль, – перебил его посланник Петлякат.

– Обдумав сложившуюся ситуацию и не желая обременять Его Надменность, я пришел к выводу, что я и мои сотрудники вполне могли бы вернуться и переночевать на звездолете…

– Его Надменноздь уздраиваед браздник и ждед ваз через чаз в Бабзгих задах. Его Надменноздь будед крайне недоволен, езли ему бридедзя ждадь.

– О, мы премного благодарны Его Надменности за гостеприимство, но…

– Через чаз, – повторил Ой‑Горе‑Печаль, и эхо его голоса прокатилось по залу.

Он повернулся, чтобы уйти, задумался на секунду, вновь посмотрел на землян. Тяжелая цепь, висевшая у него на шее, звякнула.

– Между брочим, вам бредлагаедзя не обращадь внимания на… ах, неброшенных бозедиделей. Езли увидиде что‑нибудь необычное, немедленно зовиде здражников.

– Посетителей? – ворчливо переспросил Петлякат. – О каких посетителях вы говорите?

– Во дворце, – сказал Ой‑Горе‑Печаль, – бозелилазь нечиздая зила.

Поднявшись по каменной лестнице, Ретиф и второй секретарь посольства Магнан пошли по коридору, освещенному единственным факелом, мимо обитых железом дверей и заплесневевших от сырости гобеленов. Магнан старался ступать как можно тише и не отставал от Ретифа ни на шаг.

– Забавные верования у этих провинциалов, – с наигранной веселостью заявил он. – Нечистая сила! Глупости, да и только. Ха, ха, ха.

– Почему вы говорите шепотом? – спросил Ретиф.

– Естественно, из уважения к Папе. – Магнан резко остановился, схватил Ретифа за рукав пиджака. – Ч‑ч‑что это? – спросил он, вытягивая дрожащую руку. Чья‑то небольшая тень метнулась из‑за пилястры и скрылась за одной из дверей.

– Может, галлюцинация? – Ретиф посмотрел на своего спутника и вопросительно поднял бровь.

– У нее… него… были красные глаза.

– А как, по‑вашему, какого цвета глаза должны быть у галлюцинации?

– У меня совсем вылетело из головы, – быстро сказал Магнан, – что мне необходимо вернуться. Представляете, забыл на звездолете свою шапочку для купания. Проводите меня.

Ретиф пошел вперед.

– Мы почти у цели. Шесть, семь… вот мы и пришли. – Он сунул в замочную скважину ключ, который передал ему служка Ой‑Горе‑Печали. Тяжелая дверь распахнулась со скрипом, переходящим в протяжный стон. Магнан быстро прошел в комнату, остановился перед картиной, на которой были изображены хуги, висящие вниз головой над языками пламени, и разнообразные черти, протыкающие хугов зазубренными копьями.

– Религия повсюду одинакова, – философски заметил он и, оглядевшись по сторонам, в смятении уставился на отсыревшие каменные стены, две низкие кушетки, статуи дьяволов, стоящие по углам. – Какое омерзительное помещение! – Поставив чемодан на пол, Магнан подошел к ближайшей кушетке и ткнул в нее кулаком. – Одна ночь на этом матрасе – и я сломаю себе спину! К тому же здесь жуткий сквозняк, и я наверняка простужусь! И… И… – дрожащим пальцем он указал в угол комнаты, где стояла голубая каменная статуя черта с крохотными гранатовыми глазками, угрожающе поблескивающими в тусклом свете.

– Ретиф? Там кто‑то пошевелился! С красной шерстью и горящим взглядом! Совсем такой, как на картине!..

Ретиф начал распаковывать чемодан.

– Если еще раз его увидите, швырните в него ботинком. А сейчас давайте быстро переоденемся. По сравнению с разъяренным послом несколько чертей – не более, чем домашние голуби.

Через полчаса, помывшись, насколько это было возможно, в каменной раковине, Магнан стоял у треснутого зеркала и поправлял складки хугского церемониального саронга. Изредка он вздрагивал и испуганно оглядывался через плечо.

– Нервы у меня разыгрались, вот и мерещатся всякие глупости, – убежденно заявил он. – Это все Ой‑Горе‑Печаль виноват. Должен признаться, его слова чуть было не выбили меня из колеи. До чего же эксцентричные суеверия у этих туземцев!

На другом конце комнаты третий секретарь посольства Ретиф набивал обойму небольшого пистолета зарядами величиной со спичечную головку.

– Может, камерарий в изысканной манере просто сообщил нам, что во дворце полно мышей? – предположил он.

Магнан повернулся, увидел пистолет.

– Ретиф! Это еще что?

– Эксцентричное лекарство от туземных привидений, на тот случай, если они разбушуются. – Пистолет исчез под хугским саронгом. – Считайте, что я решил поносить амулет на счастье, мистер Магнан.

– Держать камень за пазухой – древняя дипломатическая традиция, – с сомнением в голосе сказал Магнан. – Но энергетический пистолет под саронгом…

– Я воспользуюсь им только в том случае, если кто‑нибудь выпрыгнет из стены и скажет ба‑бах, – пообещал Ретиф.

Магнан презрительно фыркнул и, явно любуясь собой, уставился в зеркало.

– Честно говоря, я вздохнул с облегчением, когда господин посол настоял на своем решении провести сегодняшний вечер в национальной одежде хугов, а не в обнаженном виде, как полагается по ритуалу. – Он повернулся к зеркалу одним боком, затем другим, разглядывая неровный нижний край саронга, из‑под которого торчали его голые ноги. – Какая удивительная дипломатическая победа! Стоит господину послу сжать челюсти, и на него любо‑дорого смотреть! Даже Ой‑Горе‑Печаль не посмел ему возразить. Жаль, он не сделал следующего дипломатического шага я не настоял на брюках… – Магнан умолк, уставился на черные портьеры, закрывающие окно. – Ретиф! Опять началось!

– Шш‑шш. – Ретиф наклонил голову, присмотрелся. Тяжелая ткань портьер заколыхалась, раздвинулась; примерно в футе от пола появилась сверкающая красная бусинка, затем нога, толщиной с проволоку, вторая нога, третья и, наконец, туловище, похожее на красный мохнатый мячик; глаза, расположенные на концах тонких трубочек длиной в два дюйма, быстро оглядели комнату, уставились на Ретифа.

Магнан завопил, как резаный, бросился к двери, распахнул ее настежь.

– Стража! На помощь! Привидения! Нечистая сила! – Голос его затих в конце коридора; послышалось бряцание оружия и топот ног.

Незваный гость явно заволновался. Жалобно вскрикнув, словно черт, которого окропили святой водой, он согнул две проволочные конечности, положил их на спину. Магнан продолжал визжать за дверью, заглушая рокот голосов хугских стражников.

– В таком случае приведите того, кто знает земной язык! На моего коллегу напало страшное чудовище! Оно пытается разорвать его на части!

Ретиф быстро раздвинул портьеры, открыл окно.

– Скорее, приятель, – негромко сказал он. – Уходи, пока тебя не зацапали.

Шерстяной мячик перекатился по полу, остановился перед Ретифом. Конечности замелькали в воздухе, и к ногам дипломата упал вчетверо сложенный листок. Затем мохнатое создание прыгнуло в окно и исчезло.

– Где Збизм? – послышался с порога угрожающий голос. Куполообразная голова в сверкающем шлеме повернулась в одну сторону, потом в другую. За спиной стражника Магнан изо всех сил вытягивал шею, пытаясь заглянуть в комнату.

– Где оно? – хрипло выкрикнул он. – Чудовище было четырех футов ростом, с клыками, как у мамонта!

Хуг сделал несколько шагов вперед, указал семифутовым копьем на открытое окно.

– Это была мышка, – небрежно сказал Ретиф. – Удрала к себе в норку.

– Ды выбуздил збизма?

– А что, спизмы такие страшные? – спросил Ретиф, незаметно пряча записку в карман саронга.

– Збизм – нечиздая зила, можед угузидь дерри, будед заражение грови.

– Какая наглость! – возмущенно воскликнул Магнан. – Кусать людей абсолютно безопасно!

Хугский стражник повернулся к нему, взмахнул копьем.

– Ды бойдешь зо мной, – приказал он. – Дех, гдо заглючаед договор с дьяволом, варяд в мазле.

– Эй, – Магнан попятился. – Отойди от меня, любезный…

Хуг неторопливо протянул к Магнану мощную руку. Ретиф сделал шаг вперед, примерился, нанес резкий удар костяшками пальцев. Стражник покачнулся и, чуть не задев Магнана, рухнул, стукнувшись подбородком об пол с такой силой, что по комнате прокатилось эхо. Копье ударилось о стену и разлетелось на куски.

– Р‑Ретиф, – заикаясь, пробормотал Магнан. – Вам что, жить надоело? Вы напали на воина Папской Стражи!

– У меня сложилось впечатление, что он зацепился за ковер и упал. Разве вы не заметили?

– Но…

– Это произошло в тот самый момент, когда он собирался схватить вас за грудки.

– Э‑э… да, теперь припоминаю. – Магнан откашлялся, заговорил воодушевленным тоном. – Ужасное падение! Когда он споткнулся, я кинулся со всех ног, чтобы поддержать его, но – увы! – не успел. Бедняга! Так ему, скотине, и надо. Проверим, что у него в карманах?

– Зачем?

– Вы правы. Не успеем. Он упал с таким грохотом, что сейчас сюда со всего дворца сбегутся…

В дверях показался капитан Папской Стражи, которого легко можно было узнать по шлему в форме ангела с длинными клыками. Склонив голову набок, капитан уставился на безжизненное тело своего подчиненного.

– Гдо из ваз на него набал? – осведомился он.

Магнан посмотрел на распростертого стражника, словно видел его впервые в жизни.

– Кажется, этот несчастный упал, – изумленно произнес он.

– Убивадь хугов – незагонно. – Капитан свирепо нахмурился.

– Он… э‑з‑э… сломал копье, – с готовностью сообщил Магнан, указывая на обломки.

– Одно из замых здрашных брездублений – озгвевнение церемониального гопья, – убежденно сказал капитан. – Обряд очищения очень дорого здоид.

Магнан сунул руку в карман и достал кошелек.

– Мне бы так хотелось пожертвовать небольшую сумму…

– Дезядь хугзгих гредидог, – отрезал капитан, – и зчидай, чдо ничего не броизошло. Еще бядерга, помогу избавидьзя од друба…

Стражник зашевелился, что‑то пробормотал, с трудом уселся на пол.

– Ха! – сказал капитан. – Бробала моя бятерга. – Он достал из‑за пояса короткую уродливую дубинку. – Бридедзя бригончидь незчаздную жердву звиребых землян.

– Стойте! – закричал Магнан. – Вы что, с ума сошли?

– Озгорбление гапидана Бабзгой Здражи – две гредидги.

– Взятка! – вскричал Магнан. – Вымогательство! Коррупция!

– Еще две гредидги. – Капитан удовлетворенно кивнул, посмотрел на Ретифа. – А ды ничего не згажешь?

– Я не буду платить! – рявкнул Магнан. – Немедленно отведите этого беднягу к доктору и освободите помещение! Нам необходимо закончить церемонию одевания!

– Религиозные пожердвования – здарый хугзкий обычай, – запротестовал капитан. – Ды хочешь нарушидь мездные дабу?

– У нас, у землян, есть свои табу, – вмешался в разговор Ретиф. – Обычаи велят нам отдавать деньги только добровольно. – Он протянул хрустящую бумажку, которая тут же исчезла в руке капитана. Стражник тем временем поднялся на ноги и стоял, покачиваясь из стороны в сторону. Капитан рявкнул на него, и, подобрав обломки копья, полуоглушенный хуг в сопровождении своего начальника вышел из комнаты, по пути бросив на Магнана убийственный взгляд.

Ретиф закрыл за непрошенными гостями дверь, вынул оставленную спизмом записку, развернул ее и прочел: У ФОНТАНА ЛЮДОЕДА, КОГДА ВЗОЙДЕТ ВТОРАЯ ЛУНА. ПРИКОЛИТЕ К САРОНГУ ЖЕЛТЫЙ НАВОЗНЫЙ ЦВЕТОК.

Магнан, вновь разглядывая себя в зеркале, глубоко вздохнул.

– Неблагоприятное начало. – Он склонил голову набок, потом подпрыгнул на месте. – Великие небеса! Половина десятого! Мы опаздываем! – Стряхнув с саронга несуществующую пылинку, он тщательно пригладил жидкие пряди волос и, сделав Ретифу знак следовать за собой, вышел из комнаты. Они спустились с лестницы, прошли высокую арку зала, очутились на широких гранитных ступенях, ведущих в сад. Бледно‑голубые фонари, прикрепленные к голым веткам чахлых деревьев, освещали призрачным светом декоративные цветы, похожие на грибовидные наросты, скульптуры, изображавшие мучавшихся в аду грешников, длинные столы, уставленные земными яствами, в спешке доставленными со звездолета. Над гротескными каменными фонтанами стояла завеса брызг; в воздухе пахло серой. Наверху крепостной стены, окружавшей сад, сверкали установленные в несколько рядов копья; неподалеку, уходя в небо на полмили, возвышалась бронзовая статуя свирепо усмехающегося идола, отдающего честь по‑хугски: правая рука с растопыренными пальцами вытянута вперед, левая рука сжимает бицепс правой. Магнан задрожал.

– Какой кошмар, – сказал он, не в силах оторвать взгляда от бронзового бога. – Послушайте, по‑моему, у него из ноздрей идет дым.

Ретиф принюхался.

– Пахнет горелым, – согласился он.

Высокая мрачная фигура шагнула из темноты и остановилась рядом с Магнатом.

– Горяд здарые газеды, – произнес глухой утробный голос. – Хугзгие боги бринозяд большую бользу – избавляюд наз од музора.

– Ой‑Горе‑Печаль! Как вы меня напугали! – Магнан тоненько захихикал и взмахом руки отогнал жужжащее насекомое, норовившее впиться ему в щеку. – Надеюсь, сегодняшний вечер завершится к всеобщему удовольствию. Как отзывчиво поступил Его Надменность, позволив нам устроить в его дворце этот прием и сыграть на нем роль хозяев. Какой благородный жест, означающий, можно сказать, признание нашей дипломатической миссии.

– Бревращадь гоздей в хозяев – здарый хугзгий обычай, – сказал Ой‑Горе‑Печаль. Неблохо бы вам выучидь взе наши обычаи, чдобы не повдорилазь издория с брежним дибломадом.

– Да, мы очень переживали, когда предшественника посла Петляката выслали с вашей планеты. Но послушайте, откуда ему было знать, что от него требовалось заполнить папский молитвенный тазик стокредитными купюрами?

– Баба намегнул ему, боложив на дно дазига незгольго гредитог. А ваш бозол избордил их, налив зверху бохлебгу из бобов. Любой бы разъярилзя.

– Некрасиво получилось, – согласился Магнан. – Но я уверен, что это маленькое недоразумение не повлияет в дальнейшем на нашу дружбу.

Музыканты оркестра начали настраивать инструменты; печальные стоны струн разнеслись по саду. Вооруженные папские стражники заняли свои места, дипломаты в саронгах выстроились гуськом.

– Мне бора, – сообщил Ой‑Горе‑Печаль. – Дела. На брощанье хочу дадь вам один зовед, деди мои: мирзкие блага, гонечно, ничего не значад для Его Надменнозди, но замый змердный из взех грехов – жадноздь. Его Надменноздь брезираед жмодов. – Позвякивая цепью, камерарий удалился.

– Посла все еще нет, – нервно сказал Магнан. – Надеюсь, он появится раньше, чем Папа Ай‑Душка‑Шизик. Я содрогаюсь при одной мысли о том, что мне придется вести с Его Надменностью светский разговор.

– Согласно отчету бывшей миссии, – сказал Ретиф, – разговаривать с Папой очень просто. Отдайте ему все, на что он положит глаз, а если этого будет мало, подарите еще немножко.

– Я вижу, вы становитесь настоящим дипломатом, Ретиф, – одобрительно сказал Магнан. – И все же я обеспокоен…

– Протокол обязывает вас развлекать гостей. Почему бы вам не рассказать Папе пару неприличных анекдотов?

– Что вы, Ретиф. Вряд ли главе Теократии доставит удовольствие выслушивать всякие там биологические подробности.

– Не беспокойтесь, к биологии они относятся весьма положительно и подробностей не стесняются. Зато не советую вам заводить каких бы то ни было разговоров о пище: хуги до сих пор считают, что еду им приносит в клюве аист.

– Какой ужас! На всех наших консервах стоит надпись: «Сделано в Гонконге». Сбегаю к поварам, прикажу, чтобы срочно содрали этикетки с банок. А вы тем временем идите ко входу в сад и принимайте гостей. Через час я пришлю вам на смену Струносвиста.

– Если хотите, я могу задержать Папу, – предложил Ретиф, шагая рядом с Магнаном к воротам. – Для начала я потребую у него пригласительный билет…

– Без фокусов, Ретиф! Если мы добьемся успеха после того, как предыдущая миссия потерпела фиаско, нам всем обеспечено продвижение по службе.

– Лично мне кажется, что Папа не сумеет по достоинству оценить тот прием, который мы ему оказываем. Вот если б вместо пикника на лужайке мы направили бы на его дворец несколько пушек, у нас сразу установились бы прекрасные отношения.

– Вы ничего не смыслите в дипломатии. – Магнан вздернул нос, всем своим видом показывая, что оскорблен до глубины души. – Тысячелетняя история доказала, что чем больше дипломаты ходят на приемы, тем скорее они добиваются успеха.

– Интересно, а хуги об этом знают?

– Естественно. В конце концов у каждого из нас в черепной коробке находится мозг, осознающий, что все мы – братья по разуму.

– Черепная коробка хуга тверже армопласта. Прежде чем вы вдолбите в нее родственные чувства, вам перережут глотку.

– Жду не дождусь, – рассеянно сказал Магнан, не обращая на слова Ретифа ни малейшего внимания, – когда мне предоставится возможность блеснуть остроумием в беседе с Его Надменностью. Как вам, должно быть, известно, мои способности лучше всего проявляются в присутствии высокопоставленных особ, и, само собой, их внешний вид не имеет никакого зна… – Услышав позади себя какой‑то странный звук, Магнан посмотрел через плечо, дико вскрикнул и отскочил в сторону (отдавив ногу официанту) при виде хуга семи футов ростом с мощной грудью и широченными плечами, на которые была накинута золотая мантия. Благородные черты монстра состояли из двух носовых отверстий, каждое диаметром в дюйм, крохотных красноватых глаз с поволокой и широкого рта, осклабившегося в улыбке и обнажившего сверкающие золотые зубы. Унизанные перстнями пальцы сжимали рукоять огромного двуручного меча.

– Дурно бахнед! – взревел монстр, потянул воздух носом и громко фыркнул. – Ужазно! – заявил он, отпихивая Магнана локтем. – Убирайзя одзюда, любезный! На гонюшню!

– О, Ваша Надменность… я всего лишь помазал за ухом… э‑э… одеколоном для бритья…

– Од дебя воняед, гаг од шлюхи в бубличном доме! Где позол Быдлогад? Надеюзь, наз хорошо нагормяд. Говоряд, дерри любяд божрадь. – Папа весело подмигнул Магнану розовым глазом и ткнул его под ребра толстым кривым пальцем.

– У‑уф. – Магнан сглотнул. – О, Ваша Надменность!

Ай‑Душка‑Шизик его не слышал, так как, покончив с дипломатией, решительно направился к ближайшему накрытому столу. Вооруженные стражники, звеня ятаганами и подозрительно поглядывая на выстроившихся дипломатов, не отставали от него ни на шаг.

– Я… я… сбегаю, пригляжу, чтобы подали прохладительные напитки, – запинаясь, пробормотал Магнан. – Ретиф, сопровождайте и развлекайте Его Надменность до подхода подкреплений… я хотел сказать, пока не появится господин посол. – Он скрылся в темноте.

Папа сунул палец в большую хрустальную салатницу, вытащил его, внимательно осмотрел со всех сторон, затем взял салатницу в руки и одним движением кисти швырнул ее содержимое на накрахмаленные рубашки дипломатов, стоявших по стойке смирно с застывшими улыбками на устах.

– Гдо эди брихлебадели? – громко осведомился он. – Дальние родздвенниги? Ждуд объедгов? Я доже мучаюзь з родздвеннигами. Вернее, мучалзя. Две недели назад у наз был браздник Замобожердвования, вод я и бринез велигую жердву, одбравив взех до единого г их бредгам.

– Неплохая идея, – заметил Ретиф. – Думаю, многим теперь понравится заниматься самопожертвованием.

Папа взял со стола тарелку, на которой лежали бутерброды с икрой, наклонил ее и, когда бутерброды посыпались на землю, поднес тарелку, к носу, понюхал и осторожно откусил от нее маленький кусочек.

– Я даг много злышал о блюдах дерри, – сказал он, шумно жуя. – Немного жездковадо, но вкузно.

Он откусил от хрупкого фарфора еще один кусочек и протянул тарелку Ретифу.

– Закузывай, – милостиво предложил он.

– Спасибо, Даша Надменность, но как раз перед вашим приходом я выпил бутылку пива. Не хотите ли отведать тарелки из обеденного сервиза? Гурманы от них просто в восторге.

Двери, ведущие на одну из террас дворца, распахнулись настежь. Честолюбивые чиновники посольства разом приняли позы почтительного ожидания, заулыбались. Коренастая фигура Чрезвычайного Посла и Полномочного Министра Земли, в огромном красном тюрбане и в короткой, вышитой золотом, ночной рубашке хугов, торжественно вышла вперед. Рядом шагала точно такая же фигура, но с копной ярко‑оранжевых волос на голове. Магнан шел в двух ярдах сзади.

– Ваш бозол – двойниг? – поинтересовался Папа, делая шаг навстречу приближающейся парочке.

– Нет. Это – миссис Петлякат, – пояснил Ретиф. – Если б я был на месте Вашей Надменности, я бы незаметно избавился от недоеденного блюдца: она звереет, когда сердится.

– Броглядые замки, таг и норовяд зъэгономидь на жрадве. – Папа выкинул ободок блюдца в грибовидный куст. – Ах, бриведздвую ваз, бозланниг Гадобляд! – громыхнул он. – И вашу очаровадельную делгу. Надеюзь, она згоро бонезед?

– Понесет? – Петлякат растерянно огляделся по сторонам. – Что понесет?

– Надеюзь, вы вовремя брюхадиде звоих делог? – радостно улыбаясь, заявил Папа. – Или эда – злишгом здарая? Не здрашно, я уверен, чдо в звое время она была брегразной броизводидельницей.

– Какая чушь! – басом рявкнула миссис Петлякат, выпрямляясь во весь рост и гневно сверкая глазами.

– Между брочим, – продолжал Ай‑Душка‑Шизик, – я дербедь не могу разговаривадь о делах за едой, и боэдому бредлагаю немедленно обзудидь зоодведздвующий злучаю бодарог. Зо звоей здороны, я годов забыдь маленьгое недоразумение з бывшим бозлом и, не зобродивляязь, бринядь любую зумму в размере од одного миллиона гредидог и выше.

– Миллион кредиток? – пробормотал Петлякат. – Подарок?

– Гонечно, езли вы не ходиде брозлыдь жмодом, можеде бодгинудь еще миллион.

– Миллион кредиток из фондов Корпуса? Но… С какой стати, Ваша Надменность?

– Э, нед, – Папа укоризненно помахал перед носом посла толстым, как сарделька, пальцем. – Не вмешивайдезь в наши внудренние дела!

– Что вы. Ваша Надменность! Я только хотел узнать… э‑э‑э… по какому случаю мы должны сделать вам подарок?

– Зегодня вдорниг.

– О!

Папа миролюбиво кивнул.

– Вам бовезло, чдо не зреда. В зреду бришлозь бы бладидь вдвойне. – Он взял бокал с подноса у стоявшего поблизости официанта, выплеснул коктейль на землю, откусил хрусталь от ободка и принялся задумчиво жевать.

– Блохой бугед, – пробормотал он.

– Мой лучший хрусталь! – миссис Петлякат схватилась за сердце. – А этот козел жрет его и не подавится!

– Гозел? – Папа подозрительно посмотрел на нее. – Гдо датой гозел?

– Нечто вроде гурмана, – быстро нашелся Петлякат, отирая платком вспотевший лоб. – Известен своим изысканным вкусом.

– А деберь о бензии, – сказал Папа. – Зущая безделица. Дызяча в день бозлужид догазадельздвом вызогой оценги моих зазлуг зо здороны Горбуза.

– Тысяча в день… чего? – Посол недоуменно оглянулся на дипломатов, стоявших все с той же почтительной улыбкой на устах.

– Гредидог, разумеедзя. И не забудьде о зубзидиях на хугзгую бромышленноздь, зкажем бо бядьдезяд дызяч в мезяц. Деньги можеде бладидь лично мне, чдобы избежадь бюроградичезгих броволочег.

– Хугскую промышленность? Но, насколько я понял, у хугов нет никакой промышленности.

– Именно поэдому нам необходимы зубзидии, – решительно заявил Папа.

Лицо посла вытянулось, но он тут же спохватился и заставил себя улыбнуться.

– Ваша Надменность, главная моя задача – наладить дружеские отношения между двумя нашими расами, помочь хугам попасть, так сказать, в гольфстрим галактической цивилизации.

– Гаг можно наладидь дружезгие одношения без денег? – спросил Папа тоном, не терпящим возражений.

Петлякат задумался.

– Мы, конечно, могли бы предоставить вам заем…

– Зделадь дарздвенную – гуда броще, – указал Папа.

– Само собой, нам придется увеличить штат, чтобы справиться с делами. – Посол потер руки, в глазах его появился лихорадочный блеск. – Для начала хватит двадцати пяти сотрудников.

Хуг в черной мантии, вышитой серебром, подошел к Папе, зашептал ему на ухо, указывая рукой в сторону дворца.

– Чдо? – вскричал Ай‑Душка‑Шизик громовым голосом и уставился на Петляката. – Нарушаеде мездные дабу? Бомогаеде нежеладельным элемендам? Ведеде береговоры з врагами Звядого Брездола?

– Ваша Надменность! – дрожащим голосом произнес Петлякат, даже не пытаясь перекричать разъяренного священнослужителя. – Я ничего не понимаю! Что такое вам сказали?

Все тем же громовым голосом Папа начал отдавать распоряжения по‑хугски. Стражники бросились врассыпную и исчезли в кустах. Ай‑Душка‑Шизик пошел вдоль стола, собирая хрупкие фарфоровые тарелки в стопку и что‑то бормоча себе под нос. Петлякат семенил следом.

– Ваша Надменность! – вскричал он, задыхаясь. – Объясните мне, что случилось? Я уверен, произошла страшная ошибка! Что ищут ваши люди? Уверяю вас…

– Бо доброде зердечной я зоглазилзя бринядь ваз на Хуге! Я огазал вам величайшую любезноздь и выучил ваш языг! Я даже годов был взядь у ваз деньги – здрашная жердва з моей здороны! А зейчаз я узнаю, чдо вы одгрыдо зговариваедезь з врагами Богов!

Ретиф, оставшийся стоять на месте, огляделся по сторонам, увидел фонтан в форме хугского двухголового карлика с огромными зубами и животом, подошел к нему, повернулся лицом к Папе и послу, продолжавшим ожесточенно жестикулировать у обеденного стола. Почувствовав, что кто‑то дергает его за ремешок сандалии, он посмотрел вниз. В высокой траве блестели два красных глаза, расположенных на концах тонких трубочек.

– Ты ищешь меня? – тихо спросил Ретиф.

– Конечно! – пискнул тоненький голос. – Нам никак не удается побеседовать в спокойной обстановке, мистер Ах‑гм.

– Ретиф.

– Привет, Ретиф. Меня зовут Франтспурт. Ребята уполномочили меня рассказать вам, терри, что здесь происходит. В конце концов у нас, спизмов, тоже есть какие‑то права.

– Если тебе удастся объяснить мне, что творится в этом сумасшедшем доме, я буду твоим вечным должником, Франтспурт. Давай, выкладывай.

– Все дело в хугах – они не дают нам ни минуты покоя. Представляешь, эти бегемоты‑псалмопевцы утверждают, что из‑за нас происходят все несчастья, от скисания молока до потери потенции! Дошло до того, что после захода солнца стало страшно выйти прогуляться…

– Погоди, Франтспурт. Начинай с начала. Кто вы такие? Почему хуги вас преследуют? Откуда ты так хорошо знаешь земной международный язык?

– Однажды я отправился путешествовать зайцем на земном звездолете, который опустился на нашу планету, чтобы починить двигатели. Матросы считали, что я принес им счастье. Веселые были денечки, но вскоре я начал тосковать по дому, и…

– Постой… Ты хочешь сказать, что являешься коренным обитателем этого лучшего из миров?

– Ну конечно. Мы, спизмы, появились здесь задолго до хугов и жили тысячи лет, не зная горя. Потом хуги расселились по поверхности, а мы заняли тихие удобные места под землей. А затем они ударились в религию, и наша жизнь превратилась в ад…

– Где‑то я слышал, что религия играет положительную роль в развитии разумных существ.

– В том случае, когда с ее помощью не пытаются истребить других разумных существ.

– Ты прав.

– Ну вот. Хугские священники провели самую настоящую пропагандистскую кампанию, нарисовали кучу картин, где спизмы с копьями мучали несчастных хугов. Через некоторое время даже простые обыватели при виде спизма начинали махать руками и осенять себя крестными знамениями. Мы и опомниться не успели, как хуги объявили нам самую настоящую войну. Говорю тебе, Ретиф, мы живем хуже некуда, и это еще цветочки, ягодки будут впереди!

Папский стражник, осматривая кусты, приближался к фонтану людоеда.

– А вот и жандармы, – вполголоса сказал Ретиф. – Прячься скорее, Франтспурт. Тебя ищут по всему саду. Почему бы нам не продолжить разговор позже…

Спизм нырнул в высокую траву.

– Это очень важно, Ретиф, – послышался его голос из‑за ближайшего куста. – Ребята рассчитывают на меня…

– Шш‑шш. Следи за мной, и, если я останусь один, мы обязательно поговорим…

Невесть откуда появившийся Магнан подозрительно посмотрел на Ретифа, подошел к нему вплотную.

– Ретиф! Если вы впутались в эту путаницу…

– Кто, я? Что вы, мистер Магнан. Мы же прилетели вместе с вами сегодня утром…

– Магнан! – раздался из‑за куста резкий голос Петляката. – Папа проинформировал меня, что на территории посольства был замечен ужасный демон. Естественно, нам ничего об этом неизвестно, но, к сожалению, Его Надменность сделал вывод, что мы общаемся с существами из загробного мира!

– Он подошел ближе, понизил голос. – Чушь несусветная, но мы должны сделать вид, что безоговорочно в нее верим. Проследите, чтобы дипломаты занялись поисками этого мифического черта, а я тем временем попытаюсь умиротворить Его Надменность.

– Слушаюсь, господин посол. Но… что будет, если мы его найдем?

– В этом случае вы окажетесь куда большим идиотом, чем я предполагал! – Петлякат изобразил на лице соответствующую улыбку и поспешил вернуться к Папе.

– Ретиф, вы идите туда, – Магнан махнул рукой в сторону фасада дворца,

– а я посмотрю в кустах. И не вздумайте кого‑нибудь найти. Не хватало еще, чтобы вы обнаружили какое‑нибудь чудовище, подобное тому, что напало на нас в… – Магнан вздрогнул, ошарашенно посмотрел на своего собеседника. – Великий боже! Как вы думаете…

– Нет, – твердо сказал Ретиф. – Я считаю, сейчас речь идет о драконе величиной как минимум с дом.

– И все же… мне, наверное, следует рассказать обо всем господину послу…

– Чтобы подтвердить подозрения Папы? Вы храбрый человек, мистер Магнан. Не возражаете, если я пойду послушаю, чем это кончится?

– С другой стороны, – торопливо сказал Магнан, – в настоящее время господин посол очень занят. Не стоит отвлекать его по пустякам. – Он отошел от фонтана и, стараясь оставаться в поле зрения Папы, начал усердно заглядывать под все кусты.

Ретиф вернулся к столу, у которого теперь никого не было, кроме официанта; собирающего мятые салфетки в большой бумажный пакет. Тихонько свистнув, Ретиф подождал, пока официант поднимет голову, и бросил ему одну из тарелок. Хуг выронил пакет и поймал тарелку в воздухе.

– А вот еще. – Ретиф сгреб со стола и протянул официанту четыре блюдца, три пустых бокала и несколько недоеденных бутербродов с сыром. – Держите скорее и займите место в свите Папы. Он ходит по саду, оставляя за собой ободки от блюдец, разрисованные цветочками, – наверное, они пришлись ему не по вкусу.

– Дебе не нравидзя, гаг я рабодаю? – свирепо спросил хуг. Ретиф взял со стола ложку, уронил ее, незаметно подпихнул ногой под скатерть, свисающую до земли.

– Вы прекрасно работаете, – успокоил Ретиф официанта и, нагнувшись за ложкой, увидел два красных глаза на тонких трубочках. – Полезай в пакет, – прошептал он, почти не разжимая губ.

– З гем ды разговариваешь? – Хуг быстро наклонился, посмотрел под стол. Бумажный пакет зашуршал: спизм успел юркнуть в него и теперь устраивался поудобнее.

– Молюсь Богу‑Ложке, – небрежно ответил Ретиф. – Уронить ложку – дурная примета.

– Да? – Хуг прислонился к столу, достал из кармана жеваную зубочистку, начал ковырять ею в стальных зубах. – Взе иноздранцы – зумазшедшие. Гаждый дураг знаед, чдо уронидь ложгу – хорошая бримеда, а вилгу – дурная.

– У нас на Земле считается, что упасть с десятого этажа – к смерти, – рассеянно сказал Ретиф, глядя на приближающихся папских стражников. Один из них подошел к столу, бросил на Ретифа подозрительный взгляд, наклонился, поднял скатерть, затем потянулся к бумажному пакету. – Не хотите ли выпить? – быстро спросил Ретиф и, зачерпнув чашкой густой красный пунш, шагнул к стражнику, поскользнулся. Струя липкой жидкости ударила в застежку капюшона на шее, потекла по нагруднику кирасы, оставляя на ней причудливые узоры. Официант схватил со стола поднос и попятился. Стражник выпрямился, задыхаясь от возмущения.

– Идиод! Дубина здоерозовая! – воскликнул он.

– Чдо дагое? – взревел громовой голос. – Разбитие збирдных набидков во время изболнения злужебных обязанноздей? – Папа отпихнул Ретифа, остановился перед опустившим голову стражником. – В нагазание ды будешь зварен в мазле! – прорычал он. – Уведиде его!

– Это я виноват, Ваша Надменность, – произнес Ретиф. – Я предложил ему…

– Ды хочешь бомешадь Вабзгому одбравлению бравозудия? – вскричал первосвященник, поворачиваясь к Ретифу. – Ды озмелилзя бредболожидь, что Бабзгое бравозудие можед быдь ошибочным?

– Нет, это вы ошиблись, Ваша Надменность, – сказал Ретиф. – Я случайно пролил на вашего стражника чашу с пуншем.

Папа побагровел, беззвучно зашевелил губами. Потом шумно сглотнул слюну.

– Мне даг долго нигде не возражал, чдо я забыл, гагое за эдо болагаедзя нагазание, – произнес он обычным голосом и помахал в воздухе двумя скрещенными пальцами. – Благозловляю дебя и одбузгаю дебе эдод грех, зын мой. – Папа милостиво улыбнулся. – Я одбузгаю дебе грехи на неделю вберед. Развлегайзя, будь моим гоздем.

– О, как это благородно со стороны Его Надменности! – чуть завывая, провозгласил Магнан, выходя из‑за ближайшего куста. – Как жаль, что мы не нашли демона, а то бы я…

– Збазибо, чдо набомнил, – угрожающе сказал Папа, перевел взгляд на посланника Петляката и принялся сверлить его глазами. – Долго мне ждадь?

– Послушайте, Ваша Надменность! Как мы можем найти здесь демона, если демона здесь нет?

– Эдо двоя броблема!

У ворот в стене, окружающей сад, послышался чей‑то вопль. Два солдата пытались обыскать официанта, державшего в руках большой бумажный пакет. Официант отскочил в сторону, пакет упал на землю, разорвался напополам.

Расшвыривая бумажные салфетки, отпихивая ногами хлебные корки, спизм рванулся вперед и, проскользнув мимо изумленных солдат, кинулся к калитке на другом конце сада. Стражники, выхватывая из‑за поясов длинноствольные пистолеты, преградили ему путь. Прозвучал выстрел, пуля чуть было не угодила в одного из папских слуг, поспешивших принять участие в погоне. Папа взвыл, замахал руками.

Спизм резко остановился, развернулся на месте, помчался в направлении дворца, из которого выбежали несколько священников. Прозвучал залп; хрустальная ваза, стоявшая на столе рядом с Магнатом, взорвалась, осыпав его осколками. Магнан завопил как резаный и бросился ничком на землю.

Спизм прыгнул в одну сторону, потом в другую и, оставив преследователей сзади, вновь побежал к воротам, на этот раз никем не охраняемым. Испустив боевой клич, от которого, казалось, задрожали стены дворца. Папа Ай‑Душка‑Шизик выхватил из ножен огромный двуручный меч и кинулся наперерез спизму. Когда первосвященник пробегал мимо Ретифа, тот чуть повернулся и выставил ногу, зацепив Его Надменность за усыпанный драгоценными камнями кожаный башмак. Папа с размаху шмякнулся о землю, пробороздил ее орденами и въехал под стол.

– О, как я рад вас видеть, – послышался голос Магнана. – Одну минутку, Ваша Надменность, сейчас я подползу к вам поближе…

Папа взревел и поднялся на ноги вместе со столом; тарелки, бокалы, остатки пищи посыпались на Магнана, едва успевшего закрыть голову руками. Папа вновь взревел, отшвырнул стол, отпихнул Петляката, который, пританцовывая на месте, пытался отереть бумажной салфеткой грязь с папских орденов.

– Бредадельздво! – завопил первосвященник. – Вероломные убийцы! Агенды бреизбодней! Нарушидели загонов! Ередиги!

– Ну‑ну, Ваша Надменность! Не надо так волноваться…

– Волновадьзя! Ды вздумал зо мной шудги шудидь? – Папа поднял меч, замахал им над головой. Стражники мгновенно окружили дипломатов со всех сторон. – Наздоящим я одлучаю взех ваз од цергви! – взвыл Папа. – Лишаю ваз воды, пищи и звоего богровидельздва! Громе дого, вы будеде бублично газнены! Здража, арездовадь их!

Дула пистолетов угрожающе нацелились на дипломатов, окруживших посла. Магнан всхлипнул. Двойной подбородок Петляката заколыхался.

– Не убуздиде вод эдого! – Ай‑Душка‑Шизик ткнул в сторону Ретифа пальцем. – Я збодгнулзя о его ногу! – Стражник приставил пистолет к спине Ретифа.

– Ах, Ваша Надменность, вы забыли, что Ретиф получил отпущение грехов на неделю вперед, – жизнерадостно заявил Петлякат. – Ретиф, голубчик, сбегайте быстренько в мой кабинет и пошлите шифровку: два‑ноль‑три… или три‑ноль‑два?.. или… одним словом – пэ, о, эм, о, ща, мягкий знак…

– Он дагой же негодяй, гаг взе вы и будед нагазан вмезде з вами! – выкрикнул Папа, глядя, как стражники выводят с террасы оставшихся там сотрудников дипломатической‑миссии. – Вы взех арездовали?

– Да, Ваша Надменноздь, – ответил капитан стражи. – Громе злуг.

– Звариде их в мазле за зоучаздие в брездублении! Чдо же казаедся оздальных…

– Ваша Надменность, – сказал Петлякат. – Я, конечно, не прочь умереть, если это доставит удовольствие Вашей Надменности, но тогда мы не сможем ни сделать вам подарков, ни предоставить субсидий… верно?

– Черд бобери! – Ай‑Душка‑Шизик опустил меч, чуть не перерубив ногу Магнану. – Зовзем забыл о бодаргах! – Лицо его приняло задумчивое выражение. – Бозлушай, чдо згажешь, езли я дам дебе возможноздь выбизадь в гамере чег на мое имя, брежде чем дебя газняд?

– Боюсь, это невозможно. Мне потребуется Посольская печать, чековый автомат, шифровальные книги, скрепки, пресс‑папье…

– Ладно… бридедзя зделадь изглючение… я оздавлю дебе жизнь, бога не обладяд чег.

– Простите, Ваша Надменность, но я не могу допустить, чтобы из‑за меня вы нарушили древние традиции. Раз уж мы все отлучены от церкви, начнем потихонечку голодать…

– Брегради болдадь! Не змей меня доробидь! Гдо гого одлучаед, ды меня или я дебя?

– О, конечно вы, Ваша…

– Бравильно! А я беру звое одлучение обрадно! – Папа свирепо посмотрел по сторонам. – Деберь боговорим о бодарге. Можешь доздавидь два миллиона брямо зейчаз; зовершенно злучайно я бриехал зюда на бронированном авдомобиле.

– ДВА миллиона?! Но речь шла только об одном.

– Зегодня надо бладидь вдвойне.

– Вы говорили, вдвойне платят по средам. А сегодня вторник.

– Во Бабзгому бовелению зегодня – Среда.

– Но вы не можете… то есть, как же это возможно…

– Реформа галендаря. Давно зобирался ее бровезти.

– Ну, тогда…

– Брегразно! Наздоящим даю дебе одзрочгу. Оздальных эдо не казаедзя. Уведиде брездубнигов.

– Ах, Ваша Надменность, – произнес Петлякат куда с большей уверенностью, чем раньше, – я, конечно, благодарен вам за помилование, но, боюсь, мне не справиться с составлением необходимых документов без помощи моих сотрудников…

Ай‑Душка‑Шизик уставился на посла, сверкая влажными красными глазами.

– Хорошо! Забирай их! Я даю одзрочгу взем, громе вод эдого! – Папа ткнул пальцем в Ретифа. – З ним я зам разберузь. – Стражники придвинулись к Ретифу, направили на него дула пистолетов.

– Может быть, Его Надменность проявит снисходительность, – сказал Магнан, стряхивая с руки остатки паштета из печенки, – и на первый раз простит нашего коллегу, если он пообещает, что никогда больше этого не сделает.

– Чего не зделаед? – подозрительно спросил Папа.

– Не подставит вам ножку. Вы ведь помните, как упали?

– Он бодздавил мне ножгу? – Ай‑Душка‑Шизик поперхнулся, лицо его посинело. – Збециально?

– О… э‑э… наверное, произошла какая‑то ошибка… – промямлил Петлякат.

– У вас, Ваша Надменность, необычайно развито чувство юмора, и я уверен, вы сами над собой посмеетесь, когда поймете, как смешно выглядели,

– заявил Магнан.

– Ретиф! Неужели вы… я хочу сказать, вы, конечно, не… – заикаясь, пробормотал Петлякат.

– Как бы не так! – возмущенно воскликнул Магнан. – Я лежал под столом и прекрасно все видел!

– Обызгадь его! – взревел Папа. Стражники кинулись к Ретифу, вывернули карманы его саронга, подобрали упавший на землю вчетверо сложенный листок.

– Аг‑га! – вскричал Папа, развернул записку, пробежал ее глазами. – Гонзбирация! – завопил он. – У меня бод нозом! Заговадь его в гандалы!

– Протестую! – Петлякат вытянулся во весь рост. – Нельзя заковывать дипломатов в кандалы каждый раз, когда они допускают в своей работе некоторые оплошности. Разрешите, я сам с ним разберусь, Ваша Надменность. Обещаю, что виновный получит строгий выговор с занесением в личное дело…

– Боги должны болучидь до, чдо им бричидаедзя бо браву! – громовым голосом сказал Папа. – Завдра – велигий браздниг Зреды…

– Завтра четверг, – поправил Папу Магнан.

– Завдра зреда! Зегодня зреда! Наздоящим бовелеваю, чдо взю неделю будед зреда, черд ее бобери! И гаг я уже объявил, эдод дерри зданед учазднигом церемонии. Дагова Бабзгая воля! И хвадид зо мной зборидь!

– О, так он станет участником церемонии? – Петлякат облегченно вздохнул. – Это другое дело. Думаю, денек‑другой мы спокойно можем без него обойтись. – Посол усмехнулся тонкой дипломатической усмешкой. – Корпус всегда поддерживал религиозные учения, в какой бы форме они ни выражались…

– Издинные Боги – эдо хугзгие Боги, глянусь Богами! – на весь сад заорал Папа. – Езли я еще раз узлышу из двоих узд ерезь, я бредам дебя анафеме! Бригазываю увезти эдого дерри в храм и бодгодовидь его г ридуалам зреды! Оздальных зодержадь дод арездом, бога боги не объявяд звою волю!

– Господин посол, – сказал Магнан дрожащим голосом и дернул Петляката за рукав ночной рубашки. – Неужели вы допустите, чтобы Ретифа…

– Его Надменность хочет спасти лицо, – конфиденциальным тоном сообщил посол и подмигнул Ретифу. – Не беспокойтесь, мой мальчик. Можно считать, вам повезло: увидите отправление хугских религиозных обрядов, так сказать, изнутри, наберетесь опыта…

– Но… но… – неуверенно произнес Магнан, – если его сварят в масле, зачем ему опыт?

– Немедленно замолчите, Магнан! Я не потерплю слюнтяев в нашей организации!

– Спасибо, что подумали обо мне, мистер Магнан, – сказал Ретиф. – У меня все еще есть мой амулет на счастье.

– Голдовздво? – рявкнул Папа. – Даг я и думал! – Он слегка повернул голову, уставился на Петляката одним глазом. – Увидимзя на церемонии. – Он перевел взгляд на Ретифа. – Зам бойдешь или огажешь зобродивление?

– Ввиду количества пистолетов, на меня наставленных, – ответил Ретиф, – я, пожалуй, не стану оказывать сопротивления.

 

В маленькой камере было темно и сыро. Руки у Ретифа затекли от наручников; он сидел на деревянной скамье перед небольшим столом, на котором стояла бутылка дурно пахнущего вина. Из‑за стены доносились легкие ритмичные постукивания Ретиф сидел в камере уже больше двенадцати часов, и, по его подсчетам, религиозный обряд, в котором он должен был принять непосредственное участие, мог состояться с минуты на минуту.

Постукивания участились, стали слышнее. Раздался неприятный царапающий звук, словно кто‑то провел ногтем по стеклу; затем наступила тишина.

– Ретиф, ты здесь? – спросил из темноты тоненький голос.

– Привет, Франтспурт! Заходи в гости! Я рад, что тебе удалось удрать от жандармов.

– От этих недотеп? Ха! А в общем‑то, Ретиф, у меня плохие новости…

– Выкладывай, что случилось, Франтспурт. Я – весь внимание.

– Сегодня – праздник, и старый Шизик решил одним махом покончить со всеми своими неприятностями. Хуги уже много месяцев строят Выкуриватель, стаскивают к нему все подряд, начиная от тряпья и кончая старыми автомобильными шинами. Когда праздник будет в самом разгаре, священники собираются поджечь этот хлам и включить помпы. По системе труб дым пойдет в наши жилища. Понимаешь, что это значит? На несколько миль вокруг спизмам негде будет укрыться. Ребятам придется покинуть веками обжитые дома и спасаться на поверхности, где их будут поджидать папские стражники. Спизмам придет конец!

– Душераздирающая история, Франтспурт, и я с удовольствием тебе посочувствовал бы, если бы в данный момент не находился в безвыходном положении…

– Да, конечно, ритуальная церемония. Тебя собираются… – Франтспурт умолк, прислушался. За дверью послышалось звяканье металла о металл.

– Боже великий, Ретиф! За тобой пришли, а я так и не успел сказать тебе самого главного: слишком много времени ушло на прокладку тоннеля, а затем я сдуру начал болтать не о том… – В замочной скважине скрипнул ключ. – Послушай, ты пил вино из этой бутылки?

– Нет.

– Замечательно! В него подмешан сильный наркотик. Когда я уйду, вылей вино и сделай вид, что ничего не соображаешь. Веди себя послушно, выполняй все их распоряжения. Если только они заподозрят тебя в обмане, всем терри на Хуге перережут горло! Крепко запомни: ни в коем случае не поднимай головы, не вытягивай рук и сомкни ноги, когда… – Ключ в замке повернулся с громким щелчком. – Убегаю! Счастливо оставаться! – В углу зашуршало, наступила тишина.

Ретиф схватил со стола бутылку, опрокинул ее над дырой, где только что исчез Франтспурт.

Тяжелая дверь распахнулась настежь, и в камеру неторопливо вошли священник в черной рясе и три стражника с копьями наперевес. Ретиф стоял с пустой бутылкой в руке, загораживая собой дыру.

– Гаг ды зебя чувздвуешь, дерри? – Священник оглядел Ретифа с головы до ног, подошел к нему вплотную, поднял веко, удовлетворенно хмыкнул. Забрав из безжизненной руки пленника пустую бутылку, он поставил ее на стол и громко сказал: – Дебленьгий.

– Ды уверен? – придирчиво спросил один из стражников. – Од эдих иноздранцев можно ждадь чего угодно.

– Гонечно уверен! Гиберазцидиумные реагции зуброзадылочных гагдамихгланд типичны. Глаззический злучай. Уведиде его.

Подталкиваемый наконечниками копий, Ретиф прошел по освещенному факелами коридору, поднялся по спиральной лестнице и неожиданно очутился на залитой солнечным светом площадке. В шуме голосов, доносившихся со всех сторон, отчетливо слышался один‑единственный голос.

– …уверяю дебя, бозол Быдлозад, наше озновное божездво, Иг‑Руги‑Ноги, не дольго брегразный архидегдурный бамядниг, поздоянно набоминающий баздве о вдором бришездвии, но и орагул, регулярно вещающий по зредам в чаз боболудни. Гонечно, мы не взегда бонимаем, о чем он говорид, но взе злушаюд его з бочдидельным возхищением…

Глаза Ретифа привыкли к яркому свету, он увидел огромный трон из черного дерева с резными змеями, на котором величественно восседал Папа в алой мантии. Справа от него стоял Петлякат, слева – сотрудники дипломатической миссии, окруженные солдатами с ятаганами.

Священник, сопровождавший Ретифа, подошел к трону, елейно поклонился.

– Ваша Надменноздь, Дод‑Гдо‑Избран находидзя здезь. – Он махнул рукой в сторону Ретифа.

– Он… ах?.. – Ай‑Душка‑Шизик вопросительно Поднял бровь.

– Глаззичезгий злучай гиберзадылочных фигвамболибов, – сообщил один из стражников.

– Звариде эдого болдуна в мазле, – нахмурившись, сказал Папа. – Он злишгом много знаед.

– У вас усталый вид, Ретиф, – заметил Петлякат. – Надеюсь, вы хорошо спали? Вас удобно устроили?

Ретиф смотрел на левое ухо посла отсутствующим взглядом.

– Ретиф! Господин посол задал вам вопрос! – резко сказал Магнан.

– Наверное, он богрузился в медидацию, – торопливо произнес Ай‑Душка‑Шизик. – Начнем церемонию…

– А вдруг он болен? – не унимался Магнан. – Может, ему лучше присесть…

– Ах! – воскликнул Папа, вытягивая вперед руку. – Нам еще бредздоид одбраздновадь начало церемонии!

– Да, конечно. – Петлякат уселся на маленькую скамеечку рядом с троном.

– Отсюда открывается великолепный вид, Ваша Надменность…

Почувствовав, что стражник подтолкнул его в спину, Ретиф повернулся и увидел прямо перед собой улыбающегося во весь рот хугского идола.

 

Гигантская рука с растопыренными пальцами, огромное бронзовое лицо со стилизованными хугскими чертами находились всего в пятидесяти футах от площадки, расположенной на вершине холма, где стоял Ретиф. Казалось, идол обладал злой волей – впечатление это создавал огонь, мерцавший в глубоких глазных впадинах. Тонкие струйки дыма текли из круглых ноздрей – каждая диаметром в дюйм – по покрытым копотью щекам и растворялись в прозрачном воздухе. Рот от уха до уха, казалось, раскалывал лицо пополам; зубы, похожие на лопаты, далеко отстояли один от другого, а в промежутках была видна полированная металлическая глотка, тускло освещенная горящим внизу огнем.

Два монаха подошли к Ретифу, принялись украшать его саронг ритуальными лентами. Третий монах стоял сзади и что‑то гнусавил на хугском языке. Вдалеке барабаны медленно били дробь. Толпа, заполнившая склоны холма и равнину внизу, шумела.

Ретиф стоял неподвижно, глядя на глубокий желоб в два фута шириной, выдолбленный в камне у его ног и обрывающийся ярдов через десять, почти у самого рта Бронзового Бога. Служка усердно лил в желоб масло, размазывая его по стенкам руками.

– Скажите, а в чем заключается ритуал? – спросил Петлякат, вспомнив о своих дипломатических обязанностях.

– Бодождешь – увидишь, – коротко ответил Ай‑Душка‑Шизик.

– Господин посол? – Магнан откашлялся. – Взгляните, он в наручниках.

– Значит, таков обычай, – резко сказал Петлякат.

– И эта канава, – продолжал Магнан. – Она начинается рядом с Ретифом, а обрывается прямо у пасти этого жуткого руконога…

– Мистер Магнан, вы – прекрасный экскурсовод, но я тоже не слепой. Между прочим, – Петлякат понизил голос, – вы случайно не захватили с собой фляжку?

– Что? Нет, господин посол. Могу предложить вам антигриппозный аэрозоль, если хотите. И все‑таки эта канава…

– Жарко, не правда ли, Ваша Надменность? – Петлякат повернулся к Папе.

– Нечем дышать…

– Дебе не нравидзя наша богода? – угрожающе спросил Папа.

– Нет, нет, очень нравится. Я с детства обожаю жару.

– Ваша Надменность, – обратился к первосвященнику Магнан, – вы не могли бы сказать, что будет с Ретифом?

– Его ждед большая чездь.

– Все мы гордимся, что одному из нас выпало счастье познать хугскую философию, приняв непосредственное участие в отправлении религиозного обряда, – назидательным тоном заявил Петлякат и свистящим шепотом добавил:

– Сядьте на место, Магнан, и прекратите болтать!

Папа вновь заговорил по‑хугски; монахи схватили Ретифа, сняли с него наручники, ловко уложили в желоб лицом вниз. Барабанная дробь усилилась. Ретифа подтолкнули, он почувствовал, что начал скользить вниз.

– Господин посол! – взвизгнул Магнан. – Мне кажется, они хотят скормить его этому чудовищу!

– Какая чушь! – презрительно сказал Петлякат. – Наверняка все, что происходит, символично. И должен вам заметить, мистер Магнан, ваше поведение недостойно опытного дипломата.

– Стойте! – голос Магнана сорвался. Ретиф, скользивший все быстрее и быстрее, услышал топот ног, тяжелый всплеск. Костлявые пальцы обхватили его за голени; повернув голову, он увидел белое, перекошенное от страха лицо Магнана. Желоб закончился, и два человека, описав в воздухе короткую изящную дугу, упали в челюсти Бронзового Бога.

 

– Не вытягивай рук и сомкни ноги, – сказал Франтспурт. Ретиф пролетел между огромными зубами, задохнулся на секунду горячим воздухом, затем неожиданно со всего размаху ударился о сетку из тоненьких упругих нитей, которая сначала подалась, а затем отшвырнула его назад. Он упал на сетку еще раз, схватился за веревочную лестницу, висевшую справа от него, и только сейчас почувствовал тяжесть тела Магнана, вцепившегося ему в ноги мертвой хваткой.

– В яблочко! – взвизгнул чей‑то тоненький голос над его ухом. – А теперь сматываемся отсюда, пока хуги не разобрались, что к чему!

Ретиф поставил ногу на ступеньку веревочной лестницы, наклонился, поднял Магнана за шиворот, поставил рядом с собой. Жара была удушающей, хоть они и находились в самом начале глотки Бронзового Бога.

– Что… что… что… про… про… про… – заикаясь, пробормотал Магнан, пытаясь ухватиться за веревку.

– Скорее, Ретиф! – нетерпеливо сказал Франтспурт. – Из ноздрей ведет потайной ход!

Ретиф помог Магнану вскарабкаться по лестнице. Они вошли в тоннель, проложенный в металле, и, следуя за спизмом, начали спускаться по шероховатым ступенькам. Снизу до них доносились недоуменные голоса хугских стражников.

– Полный порядок, – сказал Франтспурт. – Передохните немного, а потом я познакомлю вас с ребятами.

 

Они зашли в пещеру с самодельным каменным полом, освещенную лампами, в которых тускло горели ароматичные масла. Сотни глаз, расположенных на концах тонких трубочек, уставились на пришельцев. Красным спизмам из клана Франтспурта не сиделось на месте – они перемещались подобно крабам на средиземноморском побережье. В углах пещеры стояли бледно‑голубые спизмы на длинных ногах; в нишах и на полках сидели крохотные зеленые спизмы, а рядом с ними – оранжевые с белыми пятнами. Темно‑вишневые спизмы свисали с потолка, как сталактиты, махая в воздухе тремя ногами.

Магнан изо всех сил вцепился Ретифу в руку.

– Г‑господи п‑помилуй, Ретиф! – задыхаясь, пробормотал он. – Может, мы умерли, и моя тетушка Минерва оказалась права…

– Знакомься, Ретиф! – весело воскликнул Франтспурт, вспрыгивая на каменный пьедестал в центре пещеры. – Это – наши ребята. Мы с ними не один пуд соли вместе съели, и хоть сейчас они очень стесняются, ни один не отказался помочь, когда стало известно, что ты попал в беду.

– Поблагодари их от моего имени и от имени мистера Магнана. Ощущения были незабываемыми, правда, мистер Магнан?

– По крайней мере я никогда их не забуду. – Магнан шумно сглотнул. – Но послушайте, Ретиф, как вам удается разговаривать с нечистой силой? Вы… надеюсь, вы… не заключили договор с дьяволом?

– Эй, Ретиф! – громко сказал Франтспурт. – Твой друг, кажется, напичкан расовыми предрассудками?

– Конечно нет! – возмущенно воскликнул Магнан. – Лучшие мои друзья, независимо от цвета шерсти, отъявленные негодяи… э‑э… я хочу сказать, в нашей профессии приходится встречаться…

– Мистер Магнан немного не в своей тарелке, – объяснил Ретиф. – Он никак не думал, что ему придется играть активную роль в событиях сегодняшнего дня.

– Кстати, о сегодняшнем дне, – сказал Франтспурт. – Надо как можно скорее вывести вас на поверхность. Помпы начнут работать с минуты на минуту.

– Куда вы собираетесь уйти, когда вас начнут выкуривать?

– Мы проложили маршрут по канализационным трубам, которые выходят на большое поле в нескольких милях от города. Остается надеяться, что там нас не будут поджидать вооруженные стражники.

– А где находятся помпы? – спросил Ретиф.

– Наверху, в животе Ик‑Руки‑Ноги.

– Кто ими управляет?

– Несколько священников. Почему ты спрашиваешь?

– Как можно туда попасть?

– В живот ведут несколько потайных ходов. Но сейчас нельзя терять времени на осмотр достопримечательностей…

– Ретиф, вы что, с ума сошли?! – вскричал Магнан. – Если священники нас увидят, нам крышка! На той самой кастрюле, где нас сварят в масле!

– Мы попытаемся увидеть их первыми. Франтспурт, ты сможешь найти дюжину‑другую добровольцев?

– Для того, чтобы залезть в бронзового бога? Не знаю, Ретиф. Ребята очень суеверны…

– Мне необходимо, чтобы они совершили отвлекающий маневр, пока мистер Магнан с моей помощью не начнет переговоры…

– Кто, я? – пискнул Магнан.

– Переговоры? – Франтспурт презрительно фыркнул. – Великие небеса, Ретиф, разве с хугами можно о чем‑нибудь договориться?

– Кха, гм… – Магнан откашлялся, прочищая горло. – Вы плохо представляете себе, мистер Франтспурт, на что способен истинный дипломат.

– Ну что ж… – Франтспурт повернулся к своей аудитории, что‑то прожужжал, потом соскочил с пьедестала. Его тут же окружили спизмы самых разнообразных размеров и расцветок. – Мы готовы, Ретиф! Вперед!

 

Изнутри живот Ик‑Руки‑Ноги был похож на гигантскую пещеру. В дальнем ее конце хугские рабочие бросали в топку огромной печи старые башмаки, связки журналов, ломаные изделия из пластика. В пещере царил полумрак, лишь отблески света играли на металлических стенах. От чадного воздуха слезились глаза.

Франтспурт, стоявший рядом с Магнаном и Ретифом, глубоко вздохнул.

– Страшно подумать, что будет, когда они начнут качать дым в наши жилища…

– Где священники? – шепотом спросил Ретиф.

Спизм протянул руку‑проволоку к башенке, находившейся наверху узкой лестницы, огороженной перилами.

– У них там командный пункт.

Ретиф посмотрел по сторонам.

– Послушай, Франтспурт. Расставь своих ребят по местам и жди. Дай мне пять минут. Потом показывайтесь рабочим по очереди и стройте им рожи пострашнее.

Франтспурт повернулся, что‑то прожужжал, и спизмы исчезли в темноте.

– Может, подождете меня здесь? – предложил Ретиф Магнану.

– Куда это вы собрались?

– Хочу навестить духовных лиц и провести с ними душеспасительную беседу.

– А я останусь один? С этими упырями‑спазмами? Ни за что!

– Хорошо, пойдемте со мной. Только не шумите, а то в животе бога ко всем прочим запахам прибавится запах горелых дипломатов.

 

Поднявшись по узкой лестнице, Ретиф сделал несколько шагов от двери, ведущей в башенку, осторожно заглянул в пыльное окно. Скучающий хугский священник со свитком в руках сидел, развалившись, в кресле; монах в черной рясе стоял рядом с ним в почтительной позе. Внезапно по бронзовому животу Ик‑Руки‑Ноги прокатился скорбный протяжный стон.

– Что такое? – Магнан подпрыгнул, чуть не упал, уцепился за Ретифа.

– Наши союзники пошли в наступление, – тихо сказал Ретиф.

Хуги, нервно оглядываясь по сторонам, перестали топить печь. Раздался еще один протяжный стон. Один из рабочих бросил лопату, что‑то забормотал себе под нос. Священник подошел к окну, посмотрел вниз, сделал знак монаху, который тут же выскочил на лестницу, перегнулся через перила и заговорил на хугском языке. Ему ответил хор голосов. Двое рабочих пошли к выходу. Монах закричал им вслед; по всему помещению прокатилось громкое эхо. Затем наступила мертвая тишина, которую нарушил хриплый вопль, перешедший в нечто напоминающее предсмертные рыдания. Монах подскочил на месте, резко повернулся, кинулся к дверям в башенку. Нога его соскользнула со ступеньки, он упал между стойками перил, едва успев ухватиться за одну из них, и в этот момент увидел перед собой изумленное лицо Магнана.

У монаха отвалилась нижняя челюсть. Он набрал полную грудь воздуха, собираясь заорать…

Магнан сорвал с себя лилово‑розовый кушак, скомкал его, сунул хугу в рот. Издав звук, напоминающий хрюканье свиньи, монах отпустил стойку перил, полетел вниз и с гулким стуком ударился о кучу сваленных под лестницей автомобильных шин. Рабочие с громкими воплями побежали к выходу. Ретиф быстро сделал два шага, вошел в открытую дверь башенки. Священник, стоявший у окна, резко повернулся, вскрикнул, кинулся к микрофону, стоявшему на столике в углу. Ретиф вытащил из саронга пистолет, направил дуло на священника.

– Если вы сделаете сообщение сейчас, оно будет неполным, – сказал он.

– Гдо ды? – Хуг протянул руку к ящику стола.

– У вас там лежит Библия? – поинтересовался Ретиф. – Я предлагаю сначала поговорить на светские темы.

– Бозлушай, ды, наверное, не знаешь, з гем разговариваешь. Я – Его Неназыдноздь Архиебизгоб Уй‑Шудги‑Жудги, и у меня огромные звязи…

– Верю. И не пытайтесь убежать; за дверью стоит мой сообщник, а он страшен в гневе.

На пороге появился задыхающийся Магнан. Уй‑Шутки‑Жутки попятился.

– Чдо… чдо ды хочешь?

– Насколько я понимаю, – сказал Ретиф, – в разгар праздника среды бог должен обратиться к народу с пророческими заявлениями.

– Зовершенно верно. Я гаг раз зобиралзя брозмодредь дегзд, гогда ды го мне ворвалзя. Даг чдо извини…

– Именно о тексте мне и хотелось с вами поговорить. Необходимо внести в него некоторые изменения.

– Чдо дагое? Махинации зо звядым бизанием?

– Ни в коем случае; просто надо будет вставить в него несколько добрых слов о наших друзьях и, возможно, короткое рекламное объявление о ДКЗ…

– Богохульздво! Ерезь! Ревизионизм! Я нигогда не зовершу дагого звядодадздва!

Ретиф щелкнул предохранителем.

– З другой здороны, – торопливо сказал архиепископ, – возможно, в чем‑до я змогу бойди дебе навздречу. Згольго ды бладишь?

– Я не могу взять грех на душу и предложить взятку святому отцу. Вы сделаете это ради всеобщего благополучия.

– Чдо именно?

– Начнем с кампании, которую вы проводите против спизмов…

– Ах, да! Мы брегразно борабодали! Благодаря узилиям незравненного Ай‑Душги‑Шизига, взе зпизмы до единого будуд уничдожены! Добродедель воздоржездвует!

– Боюсь, Дипломатический Корпус Земли неодобрительно отнесется к геноциду. Я думаю, нам удастся договориться о том, что хуги и спизмы поделят сферы влияния…

– Договор з зилами дьмы? Ды зошел з ума!

– Не надо так волноваться, Ваша Ненасытность, – миролюбиво произнес Магнан. – Я уверен, что согласившись сотрудничать с ними, вы поднимете свой авторитет, завоюете прекрасную репутацию…

– Ды бредлагаешь, чдобы церговь бошла на гомбромиз з греховоднигами?

– Не совсем так, – все тем же тоном сказал Магнан. – Можно составить план мирного сосуществования…

– Я, Архиебизгоб Хуга, нигогда не зоглашузь зодрудничадь з Одродьями Заданы!

– Ну‑ну, Ваша Ненасытность. Если б вы сидели с ними за одним столом, вы бы сами убедились, что эти отродья – славные ребята…

За дверью послышались какие‑то звуки, и на пороге появился Франтспурт красный мохнатый шар, поводящий во все стороны глазами на тонких трубочках. Из‑за его плеча выглядывал голубой спизм на длинных ногах.

– Неплохо сработано, Ретиф, – сказал Франтспурт. – Я вижу, ты заловил еще одного хуга. Сбрось его с лестницы вслед за первым, и пойдем отсюда. Теперь мы успеем удрать до того, как они пустят дым.

– Скажи, Франтспурт, твои ребята не смогли бы развернуть трубы, идущие от помп? Надо заблокировать тоннели и пустить дым в другом направлении.

– Ха! Это мысль! И я знаю, в каком направлении! – Он повернулся, что‑то прожужжал голубому спизму, который тут же бросился вниз по лестнице со всех ног.

Архиепископ забился в угол: бормоча какие‑то молитвы, он непрерывно крестился дрожащими руками. В башенку, с любопытством глядя на прелата, заходили спизмы: голубые, зеленые, оранжевые.

– На бомощь! – срывающимся хриплым голосом крикнул священник. – На меня набала нечиздая зила!

Магнан придвинул кресло к столу.

– Присаживайтесь, Ваша Ненасытность, – успокаивающе сказал он. – Давайте попробуем выработать modus vivendi, удовлетворяющий обе враждующие стороны.

– Договоридьзя з Изчадиями Ада? Эдо означаед гонец Цергви!

– Напротив, Ваша Ненасытность. Если вам когда‑нибудь удастся уничтожить оппозицию, вы останетесь без работы. Надо сделать так, чтобы защитить интересы каждой из сторон.

– В чем‑до вы бравы, – неохотно согласился Уй‑Шутки‑Жутки. – Но гнузная деядельноздь эдих демонов должна здрого гондролировадьзя, и, гонечно, Бабой.

– Послушай, мои ребята тоже хотят жить, – запротестовал Франтспурт.

– Можеде бродавадь любовные зелья и бродивозачадочные зредздва, – сказал архиепископ. – Церговь годова бозмодредь зквозь бальцы на дорговлю женщинами и наргодигами. Но знабжадь бродугдами бидания незовершенноледних здрого забрещаедся. Это однозидзя и г збирдным набидкам, за изглючением хорошо выдержанных вин, поздавляемых звященнигам изглючидельно в медицинзких целях.

– Ладно, мы согласны, – сказал Франтспурт. – Но вам, священникам, с этой минуты придется прекратить свою пропаганду. Я совсем не хочу, чтобы спизмов изображали исчадиями ада.

– О, я думаю, вам нетрудно будет написать картины, где у спизмов будут крылышки и ореолы вокруг голов, – предложил Магнан. – В конце концов, Ваша Ненасытность, вы должны возместить спизмам моральные убытки, которые они потерпели по вашей вине.

– Черди з грыльями? – простонал Уй‑Шутки‑Жутки. – Бридедзя менядь взю зимволигу… но эдо реально.

– И мы должны получить гарантии, что земля с двух футов от поверхности и ниже принадлежит нам. Можете забирать себе поверхность и атмосферу впридачу, если, конечно, вы разрешите нам иногда совершать прогулки и дышать свежим воздухом.

– Вболне разумно, – согласился архиепископ. – Замо‑зобой, наш договор вздубид в зилу дольго бозле одобрения его Бабой.

– Кстати, кто займет место Папы, если с Ай‑Душка‑Шизиком что‑нибудь случится? – небрежно спросил Франтспурт.

– Эдо буду я, – ответил Уй‑Шутки‑Жутки. – Бочему ды збрашиваешь?

– Просто так, – сказал Франтспурт.

Снизу послышались тяжелые удары. Магнан подскочил на месте.

– Что это?

– Бомбы, – пояснил архиепископ. – Жаль, чдо богибнед много зпизмов, но дагова воля Иг‑Руги‑Ноги.

– Мне кажется, старый руконог в последнюю минуту передумал уничтожать спизмов, – насмешливо сказал Франтспурт. – Мы подсоединили трубы к городской канализации, так что сейчас во всех квартирах из унитазов идет дым.

– Бредадельздво! – завопил архиепископ, вскакивая с кресла и махая в воздухе руками. – Я борываю наш договор…

– Нельзя нарушать обещания, Ваша Ненасытность, – укоризненно произнес Магнан. – К тому же мистер Ретиф вооружен…

– Идите к микрофону, Ваша Ненасытность, – сказал Ретиф. – Я считаю, пришла пора незамедлительно объявить о наступлении новой эры. И не надо говорить о нашем участии в этом деле, пусть вся честь достанется вам одному.

 

– Как жаль, что Ай‑Душка‑Шизик упал с платформы, когда изо рта Ик‑Руки‑Ноги пошел дым, – сказал посланник Петлякат, подцепив на вилку очередной кусок шашлыка. – Хотя, признаться, это была достойная смерть для столь высокого государственного деятеля. Как трагично скользнул он по желобу и исчез в дыму!

– Да, взе необходимые догуменды для ганонизации уже бодгодовлены. – Его новая Надменность, Папа Уй‑Шутки‑Жутки, явно нервничая, посмотрел на сидящего рядом с ним спизма. – Он будед ангелом‑храниделем обращенных в издинную веру дьяволов, демонов и брочей нечиздой зилы.

– Вы пропустили самое интересное, Магнан, – сказал Петлякат, пережевывая пищу. – И вы тоже, Ретиф. Вам следовало бы послушать, как деликатна я внушил Папе религиозную идею о возможности мирного сосуществования двух различных рас на одной планете. Так что, пока вы отсутствовали, хугская философия претерпела радикальные изменения, и произошло это, смею надеяться, только благодаря моим скромным усилиям.

– Ха! – буркнул Папа себе под нос.

– Честно говоря, – продолжал Петлякат, – я даже не ожидал, что оракул выскажется с такой определенностью, не говоря уже о проявленной им щедрости…

– Щедрозди? – встрепенулся Уй‑Шутки‑Жутки, и по выражению его лица было понятно, что он лихорадочно перебирает в уме все условия договора.

– Ну, конечно! Вы ведь отдали все права на добычу полезных ископаемых тем, кого раньше угнетали, – широкий жест доброй воли с вашей стороны.

– Болезных изгобаемых? Гагих болезных изгобаемых?

Франтспурт в шикарной новой мантии Главного Представителя Спизменных дел при Папском Дворе небрежно сказал:

– Он имеет в виду залежи золота, серебра, платины, радия и урана, а также алмазные, изумрудные и рубиновые копи, находящиеся в недрах земли. Наша планета – настоящая сокровищница. Мы будем доставлять металлы и минералы на поверхность, прямо к грузовым звездолетам, так что помощь хугов нам не понадобится.

Папа побагровел.

– Ды… ды знал об эдих изгобаемых? – прерывающимся голосом спросил он.

– Разве Его бывшая Надменность ничего вам не говорил? – вмешался Петлякат. – Ведь нас направили на Хуг с дипломатической миссией сразу после того, как космическая разведка донесла о богатейших залежах полезных ископаемых на этой планете…

– А мы изгодовили нашего главного Бога из бронзы, бричем имбордированной бронзы, – с горечью сказал Папа.

– Просто Струсили при одной мысли о спизмах и не захотели вести раскопки, – театральным шепотом пояснил Франтспурт.

Небо на востоке потемнело. Полыхнула молния, прогремел гром. Крупная капля дождя упала в тарелку Петляката на шашлык.

– Ого! Пойдемте во дворец, – предложил Франтспурт. – Знаю я эти грозы, сейчас такое начнется…

Яркая вспышка осветила статую Ик‑Руки‑Ноги, выделяющуюся темным пятном на фоне иссиня‑черного неба. Тарелки запрыгали по столу от громовых раскатов. Папа и его гости торопливо встали, и в это время третья молния, ослепительно вспыхнув прямо над их головами, ударила в плечо гигантского идола. Посыпались искры; могучая правая рука с растопыренными в салюте пальцами медленно согнулась в локте, описала дугу и остановилась, прижав большой палец к носу. Вновь посыпались искры, как при электрической сварке. Папа бросил на бога недоуменный взгляд, запрокинул голову и долгое время пытливо смотрел на небо.

– Между нами, мирянами, говоря, – хриплым шепотом спросил он, – гаг вы думаеде, эдод феномен имеед гагое‑нибудь озобое значение?

– Будь я на месте Вашей Надменности, – с благоговейным ужасом сказал Франтспурт, – я бы поостерегся. И, кстати… э‑э… от имени спизмов я намереваюсь сделать безвозмездный вклад в папскую казну.

– Гмм. Я зоглазен. А деберь боговорим о болезных изгобаемых. Мне гажедзя, двадцадь броцендов з дохода – невызогий налог за…

Углубившись в беседу, они медленно пошли по длинному коридору. Петлякат в сопровождении Магнана отправился готовить доклад в Главное Управление Сектора. Ретиф вышел на террасу, закурил. Вдалеке торжественно возвышалась гигантская фигура Ик‑Руки‑Ноги, показывающая папскому дворцу нос.

Ретиф улыбнулся и, чтобы не остаться у бога в долгу, приставил к своему носу растопыренные пальцы.

А вот о миротворческой политике пиндосов. Списано, блин, с натуры... 

Культурное наследие

I

Первый секретарь посольства Земли Джейм Ретиф толчком распахнул дверь и влетел в конференц-зал. С потолка дождем посыпалась штукатурка, а люстра йолканского стекла, потанцевав на цепи, с грохотом обрушилась прямо в центр длинного полированного стола. В другом конце конференц-зала яростно заколыхались занавески, когда стекла, срезонировав отдаленному «бум-бум» артиллерийских залпов, вылетели из окон.
—  Господин Ретиф, вы на десять минут опоздали на совещание сотрудников посольства! — донесся откуда-то голос посла Злокусни. Ретиф нагнулся и заглянул под стол. На него воззрилось множество глаз участников совещания.
—  А, вот вы где, господин посол, и вы, джентльмены, — приветствовал Ретиф главу миссии и его сотрудников.
—  Прошу прощения за опоздание, но прямо над Зоопарком разыгрался небольшой, но весьма оживленный воздушный бой. На этот раз глои активно противостоят попыткам блуртов высадиться.
—  И, конечно же, вы задержались, чтобы сделать ставку на исход сражения, — раздраженно набросился на него Злокусни. — Ваша миссия, сэр, заключалась в том, чтобы вручить министру иностранных дел ноту, составленную в резких тонах и касающуюся недавнего нападения на здание посольства. Что вы можете сообщить по этому вопросу?
—  Министр иностранных дел шлет свои извинения. Он собирает вещи, чтобы покинуть здание министерства. Похоже, сразу после обеда блурты все-таки оккупируют столицу.
—  Что — опять? Именно в тот момент, когда я на пороге восстановления рабочих отношений с Его Превосходительством?
—  Но и с Его Блуртианским Превосходительством у вас тоже были замечательные рабочие отношения, — напомнил ему советник Мэгнан, занимающий удобную стратегическую позицию под столом, крайне выгодную для дальнейшего отступления. — Не забывайте, вы чуть было не достигли с ним соглашения по ограниченным предварительным мирным мероприятиям, а именно: по символическому частичному прекращению огня из ударных пистолетов с левосторонней нарезкой калибра 0,25 и ниже!..
—  Я прекрасно сознаю важность и статус мирных переговоров! — резко оборвал его Злокусни. Раздраженный посол выбрался из-под стола, встал и отряхнул пыль с коленок атласных в розовую и зеленую полоску бриджей: установленной инструкцией полуофициальной одежды, которую полагалось носить в утренние часы чиновникам ДКЗ трех высших рангов, когда они находились при исполнении служебных обязанностей в доядерных мирах.
—  Ну, полагаю, мы должны мужественно переносить все затруднения. -Злокусни свирепо посмотрел на сотрудников посольства, которые вслед за руководителем выбрались на свет божий и теперь, согласно ранжиру, рассаживались за столом, на котором громоздились остатки разбитой люстры. Из-за окна по прежнему доносились треск и грохот артиллерийской канонады.
—  Господа, за девять месяцев, прошедших с момента аккредитации нашего дипломатического представительства, здесь, на Плюшнике II, мы видели, как столица четыре раза переходила из рук в руки. В таких условиях даже самые хитроумные дипломатические ходы оказываются бесполезны, и все наши тщательно разработанные планы по установлению мира в этой планетной системе идут прахом. Однако наше положение даже хуже, чем казалось. Полученная сегодня из Сектора депеша позволяет мне сделать вывод, что кроме очевидных последствий намеченного посещения нашей миссии инспекторами Сектора будут еще и неявные последствия, которые могут привести к решительной переоценке требований, предъявляемых к персоналу миссии. Я уверен, все вы понимаете, что это значит.
—  Гм-гм. Мы все будем уволены с работы, — прояснил и развил его мысль Мэгнан. — Кроме того, вы, Ваше Превосходительство, совершенно правы, подчеркивая, что вы, скорее всего…- он на секунду замолчал, заметив выражение, появившееся на лице Злокусни, — пострадаете больше всех, — закончил он нерешительно.
—  Не требуется напоминать, -безжалостно продолжал молоть языком Злокусни, — что никаким оправданиям не удастся произвести впечатление на инспекторов! Только результаты, джентльмены, только результаты! Лишь они будут учтены группой инспекторов! А теперь я хочу услышать ваши предложения относительно новых подходов к проблеме прекращения этой братоубийственной войны, которая даже сейчас…
Голос посла утонул в нарастающем реве и грохоте, характерных для двигателей внутреннего сгорания. Ретиф выглянул в окно и на фоне диска соседней планеты, Плюшника I, заполнявшего собой полнеба, хорошо разглядел низколетящий ярко-голубой биплан. Деревянные лопасти его пропеллера поблескивали в лучах солнца, а пулеметы, установленные на обтекателе биплана, неожиданно разразились потоком трассирующих пуль, поливая улицу и дома.
—  В укрытие! — рявкнул военный атташе и забрался под стол. В последнее мгновение биплан резко взмыл вверх, выполнил показушную бочку и скрылся из вида за полуразбитым черепичным куполом Храма Учености на противоположном конце парка.
—  Это уже слишком! — провизжал Злокусни, спрятавшийся за побитым пулями бюро для хранения документов. — Это было открытое, наглое нападение на канцелярию посольства! Грубейшее нарушение межпланетных законов!
—  На самом деле это не было нападением. Думаю, он охотился за бронетехникой глоев, спрятанной в парке, — заметил Ретиф. — Мы столкнулись просто с чрезмерным усердием пилота, только и всего.
—  Мистер Ретиф, принимая во внимание, что вы не спрятались в укрытие и остались стоять, — крикнул Злокусни, — я попрошу вас связаться по прямой линии с Секретариатом. Я подам такой протест Либ Глипу, что его хвостовые жгутики встанут дыбом!
Ретиф нажал несколько кнопок на портативном аппарате производства ДКЗ, связывающем Посольство с различными правительственными учреждениями на Плюшнике II. А тем временем посол Злокусни обратился к сотрудникам:
—  В настоящий момент перед нами стоят две задачи. С одной стороны, необходимо внушить премьер-министру мысль о недопустимости и, я бы даже сказал, о непристойности обстрелов посольства Земли. С другой стороны, у нас обязательно должно быть что-нибудь в запасе на случай дальнейших грубых проявлений жестокости по отношению к нам. Думаю, мы воспользуемся несколько измененной Формулой Девять: «Доброжелательная Снисходительность», слегка окрашенная «Скрытой Решительностью», которая в любой момент может вылиться в «Вынужденное Предупреждение», но не без тонких намеков на «Милостивое Снисхождение и Прощение».
—  А что вы думаете о капельке «Скрытого Раздражения», может, даже с небольшой дозой «Соответствующих Репрессий»? — поинтересовался военный атташе.
—  Полковник, преждевременно бряцая оружием, я рискую восстановить против нас местные власти. Именно этого и пытаюсь избежать всеми доступными способами.
—  Гм, — Мэгнан принялся теребить нижнюю губу. — Судя по описанию, Ваше Превосходительство, это очень точный подход к проблеме. Но меня интересует, не добавить ли нам малую толику «Мучительной Переоценки»?
Злокусни одобрительно кивнул.
—  Ну что ж, некоторые общепринятые намеки, возможно, не помешают.
В это время засветился экран, и на нем показался вольготно расположившийся в кресле блурт, облаченный в роскошную переливающуюся голубую гимнастерку от Валерьяне Лимонади, распахнутую на обнаженных псевдокожаных ребрах, на которых болтались, весело позвякивая, усыпанные драгоценными камнями медали и ордена. Рядом с ними на длинном кожаном ремне висели два бинокля, изготовленные в Японии. Над воротником с золотыми галунами торчала толстая шея, сплошь усеянная разноцветными пятнами — органами слуха, обоняния, сонаром и другими органами чувств, назначения которых земные физиологи все еще не могли понять. С верхушки толстого стебля из-под набрякших век на земных дипломатов смотрели три глаза.
—  Генерал Блевняк?! — воскликнул Злокусни. — Но я ведь звонил премьер-министру! Как… что…
—  Добрый вечер, Гектор! — оживленно заговорил генерал. — На этот раз я обратил особое внимание на захват Секретариата. — Он вырастил на конце щупальца орган речи и поднес его ближе к передатчику. — Собирался звякнуть вам, но, разрази меня гром, если я не забыл, как пользоваться этой штуковиной.
—  Генерал, — резко оборвал его Злокусни. — Я уже начал привыкать к некоторому количеству битого стекла, которое появляется в нашем Посольстве во время периодов… э-э… реконструкции, но…
—  А я предупреждал вас, Гектор, что вам не стоит пользоваться хлипкими конструкциями, — возразил генерал. — И уверяю, я стараюсь свести до минимума такие предметы в своем окружении. Да и кто знает, кто ими будет пользоваться завтра — я или кто-то другой, не правда ли?
—  …но то, что произошло на этот раз, выходит за всякие рамки! Небывалое нарушение законов! Грубейшее насилие! — продолжал нести свое Злокусни, — Только что один из ваших самолетов атаковал нас с бреющего полета. Он стрелял в нас! Он бомбил нас! И едва не влетел прямо в конференц-зал! Только чудом я остался жив!
—  Погодите, Гектор. Вы прекрасно знаете, что чудес на свете не бывает, — блурт фыркнул от смеха. — Даже если на первый взгляд кажется, что произошло чудо, на самом деле существуют совершенно естественные объяснения того, что вы остались живы. Просто вы их не видите.
—  Сейчас не время устраивать диспут по метафизике! — Злокусни погрозил пальцем экрану. — Я требую, чтобы вы немедленно извинились и обещали, что до тех пор, пока меня не переведут на другую планету, подобных инцидентов больше не произойдет!
—  Извините, Гектор, — спокойно сказал генерал, — но, боюсь, я не смогу дать гарантию, что несколько шальных пуль нынешней ночью случайно не заглянут к вам. На этот раз мы проводим необычную диверсионную операцию. Теперь, когда мы захватили надежный плацдарм, я готов начать полномасштабное Весеннее Наступление во имя освобождения нашей прекрасной родины. Атака начнется приблизительно через восемь часов, так что если вы побеспокоитесь сверить наши хронометры…
—  Массированное наступление? Направленное именно на этот район?
—  Вы разбираетесь в тактике просто фантастически, — восхищенно заявил генерал. — Вначале я собираюсь оккупировать Северный Континент, а затем сокрушу оборону глоев во всех направлениях!
—  Но… но моя канцелярия располагается в самом центре столицы! Вы поведете атаку прямо через территорию Посольства!
—  Ну, Гектор, похоже, мне придется напомнить, что именно вы выбрали место для строительства…
—  Я искал нейтральную территорию! — пронзительно завопил Злокусни. — Меня заверяли, что это самое безопасное место на планете!
—  Что может быть безопаснее места, где никто не живет? — резонно поинтересовался генерал Блевняк.
—  Боже мой! — прошептал Мэгнан Ретифу. — Блевняк разговаривает так, словно за его открытым лицом вояки скрываются какие-то хитрые замыслы.
—  Возможно, у него есть несколько собственных приемов, — предположил Ретиф. — Не исключено, что это версия Гамбита Двадцать Три — «Ограниченная Власть» — с побочным ответвлением в виде «Неминуемого Спонтанного Восстания».
—  Боже! Неужели вы думаете?.. Но у него ведь не было времени изучить тончайшие нюансы. Этим делом генерал занимается всего несколько месяцев!
—  А что если у Блевняка природная склонность к дипломатии?
—  Такое может быть. Я обратил внимание на то, как он на приемах интуитивно узнает беспошлинное виски.
—  …немедленное прекращение военных действий, — продолжал высказываться посол. — На настоящий момент у меня имеется новая формула, основанная на позициях сторон на десятый день третьей недели Лунного Месяца Безграничного Поглощения, как определено решениями мирной конференции, проводившейся во вторую неделю Лунного Месяца Беспристанных Жалоб, приведенными в соответствие с Политическим Курсом ДКЗ номер 746358-6, исправленными…
—  Вы очень заботливы, Гектор. — В спокойном, сдержанном жесте генерал Блевняк выставил одно из своих щупалец. — Однако должен заметить, что ваши усилия по установлению мира становятся бессмысленными, поскольку эта кампания будет завершающей кампанией Войны за Освобождение Родины.
—  Кажется, я уже слышал подобные заявления, и не один раз — перед началом Осенней Кампании, перед Ранне-Зимним Наступлением, перед Зимним Противостоянием, перед Постзимним Аншлюсом и перед Ранне-Весенним Ударом, — колко ответил Злокусни. — Почему бы вам, генерал, не изменить решение? Ведь в противном случае будет множество новых и совершенно напрасных жертв.
—  Отнюдь не напрасных, Гектор, отнюдь. Жертвы нужны и вам, чтобы поднять дисциплину. Да и в любом случае на этот раз все будет иначе. Я применяю новый способ — массированная бомбардировка листовками с последующими интенсивными парадами в честь победы, гарантирующей надежное подавление любого сопротивления. Если только вы немного подождете…
—  Немного подождать, пока на меня не рухнет здание Посольства? — возмущенно прервал его Злокусни. — Я немедленно отбываю в провинцию…
—  Гектор, учитывая столь неустойчивое положение, вы поступите не слишком мудро. Лучше оставайтесь на месте. Даже более того — вы можете считать это приказом, отданным мною по законам военного времени. И, если сочтете мой приказ слишком суровым, вспомните: я поступаю так ради благой цели. А теперь, Гектор, мне нужно идти. Недавно на заказ построили новый броневик для Очень Важных Персон с кондиционером и музыкой. Я умираю от желания испытать его. Бай-бай. Экран неожиданно погас.
—  Это просто фантастика! — в поисках поддержки посол обвел взглядом сотрудников. — Просто неслыханно! В прошлом противостоящие армии, по крайней мере, делали вид, что уважают дипломатические привилегии. А теперь они даже не скрывают намерений сделать нас центром массированного наземного, воздушного и морского столкновения!
—  Мы должны немедленно связаться с Либ Глипом, — решительно заявил секретарь по вопросам политики, — Возможно, удастся убедить его, что столицу необходимо объявить открытым городом.
—  Разумное предложение, Оскар, — согласился посол. Он вытащил из кармана большой платок с монограммой в углу и вытер лоб. — Ретиф, не оставляйте попыток связаться с ним.
Полминуты спустя на экране появился салон автомобиля с мелькавшими за окнами витринами магазинов и круглое лицо глоянского министра иностранных дел. Пара блестящих черных глаз уставилась на землян сквозь спутанный клубок толстых щупалец. Весьма курьезное зрелище, ибо в таком виде министр весьма смахивал на засаленную оранжевую швабру, на которую нацепили шапку-ушанку и темные очки.
—  Здорово, друзья, — весело приветствовал он землян. — Извиняюсь, что сорвал официальный завтрак, но вы же сами знаете, Злокусни, какова жизнь дипломата — Фигаро тама, Фигаро тута, так, кажется, говорится? Но не в этом дело. Я звоню вам, собственно, затем…
—  Это я звоню вам! — влез посол, — Послушайте, Либ Глип. Из заслуживающих доверия источников, которые я не могу раскрыть, стало известно, что столица в ближайшее время станет объектом массированного штурма блуртов. В связи с этим, считаю, что вы поступите порядочно, сдав столицу без боя и тем самым избежав возможного межпланетного инцидента…
—  А, так болтун Блевняк уже виделся с вами? Бросьте, друзья, расслабьтесь. Все будет хорошо. У меня есть небольшой сюрпризец для этих нищих цвета индиго.
—  Вы решили предложить одностороннее прекращение огня? — выпалил с надеждой Злокусни. — Необыкновенный жест доброй…
—  Злокусни, это что, шутка? Выкинуть белый флаг и оставить нашу благословенную родину на поругание паршивым узурпаторам? — Глой нагнулся к экрану. — Я выдам вам маленькую тайну.
Наше отступление — просто диверсия, провоцирующая Блевняка растянуть линию войск. Как только он бросит все свои наличные силы на эти учения — бам! Я поражу его изящным карамболем на левом фланге и одержу победу над мощным экспедиционным корпусом блуртов! Одним ударом я верну утраченную колыбель расы глоев и на веки вечные положу конец этой войне!
—  Но Посольство находится именно там, где будут проходить, так сказать, учения! — запротестовал Злокусни. — Я напомню вам, сэр, что данная территория принадлежит не глоям или блуртам, а землянам!
Словно чтобы подчеркнуть его протест, с потолка рухнул кусок штукатурки.
—  Ну, сами-то мы не обстреливаем ваше Посольство. По крайней мере, намеренно не обстреливаем. Кроме тех случаев, когда войска Блевняка пытаются использовать его как убежище. Советую вам спуститься в подвал, иначе некоторые из вас едва ли отделаются простыми царапинами.
—  Подождите! Мы собираемся эвакуироваться! Поэтому я требую у вас пропуск…
—  Прошу извинить, но буду слишком занят. Сейчас мне предстоит проверить приборы управления нового истребителя ручной сборки, чтобы подготовить его к переброске на Южный Полюс. Однако после наступления…
—  Вы будете пилотировать боевой самолет?
—  Да, конечно же! Он — просто красотища! На нем есть все, кроме отдельного сортира. Вы же знаете, в Военном Кабинете портфель министра обороны у меня. А место руководителя — рядом с его войсками, на фронте. Ну, может, не совсем на фронте, — поправился он. — Но неподалеку — это уж точно.
—  А не слишком ли вы рискуете?
—  Ничуть, если отчеты о моем G2 верны. Кроме того, я ведь уже сказал вам, что это будет решающее и последнее сражение.
—  Но то же самое вы утверждали, когда учились управлять обитым кожей танком, который сконструировали!
—  Не отрицаю. Но это сражение будет действительно последним и решающим. А теперь надо бежать, иначе придется самому выбивать подпорки из-под колес своего самолета. Да, кстати, теперь до самой победы вы не сможете связаться со мной — я предписал хранить полное радиомолчание. Чао!
Инопланетянин отключил связь.
—  Чертовы разбегающиеся галактики! — Злокусни рухнул в заваленное обломками штукатурки кресло. — Это — катастрофа! Посольство будет уничтожено, а мы погребены под руинами.
В дверь конференц-зала осторожно постучали. Она приоткрылась, и в щель осторожно заглянул младший клерк.
—  Э-э… господин посол, тут находится человек, требующий немедленной встречи с вами. Я объяснял ему…
—  Прочь с дороги, соплявка! — раздался низкий рык. Дверь распахнулась, и в зал вошел невысокий коренастый мужчина в мятом синем мундире.
—  У меня боевое срочное донесение высшей степени секретности, — сообщил он и обвел взглядом присутствующих. — Кто тут старший?
—  Я! — рявкнул Злокусни. — А это мои сотрудники, капитан. Что у вас за депеша?
—  Не знаю. Я из Торгового Флота. Какая-то военная шишка заловила меня и попросила передать сообщение. Сказали, что это очень важно.
Вновь прибывший вытащил из сумки розовый конверт с экстренной депешей и протянул его Злокусни.
—  Капитан, судя по всему, вам неизвестно, что у нас и без того кризис, осложненный двумя чрезвычайными обстоятельствами! — Злокусни возмущенно посмотрел на конверт.
Торговец с интересом лицезрел конференц-зал.
—  В самом деле, мистер, — согласился он, — глядя на это, я должен признать, что у вас серьезные проблемы. По пути сюда сам попал под несколько фейерверков. У вас тут что, китайцы справляют Новый год?
—  В чем суть новых чрезвычайных обстоятельств? — Мэгнан вытянул шею, пытаясь заглянуть в бумаги в руке Злокусни.
—  Джентльмены, это — конец! — глухо сообщил Злокусни, оторвав глаза от депеши. — Они будут здесь утром.
—  Ну и ну, в самый разгар боевых действий! — заметил Мэгнан.
—  Самодовольный идиот, чему вы радуетесь?! — завопил Злокусни. — Это будет последняя капля! Труппа инспекторов, которая должна оценить эффективность моих миротворческих усилий, получит большое удовольствие, лицезрея кровавую бойню, имеющую место у самого порога!
—  Может, нам удастся убедить их, что это просто местный Водный Фестиваль…
—  Молчать! — взвизгнул Злокусни. — Наше время подходит к концу! Если мы не примем приемлемого решения, нас с позором вышвырнут из ДКЗ.
—  Если вы согласны разделить трюм с грузом икры рыбы-прилипалы с Морского Уха, вы можете отправиться со мной, — под возобновившуюся артиллерийскую канонаду предложил торговец. — Потерпите всего пару месяцев, пока я не сяду на Саманку. Слышал, там организовали небольшую колонию для добычи буры. Вы сможете отработать свой стол и дождаться Весеннего конвоя барж.
—  Благодарю вас, — холодно сказал Злокусни, — Не забуду ваше предложение.
—  Только не тяните слишком долго. Сразу после разгрузки я улетаю.
—  Ладно, джентльмены, -угрожающе сказал посол, когда торговец отправился на поиски чашечки кофе. — Я приказываю всему персоналу посольства на период кризиса удалиться в погреб. Разумеется, никто из вас не смеет покидать здание посольства. Мы должны соблюдать комендантский час, введенный Блевняком. Этой ночью будем пахать как трактора, и, если к рассвету не изобретем выдающийся способ прекратить эту дурацкую войну, вам придется, скорее всего, подать прошения об отставке. Разумеется, это касается только тех, кто переживет нынешнюю ночь!

II

В коридоре Ретиф столкнулся со своим туземным секретарем, который только что напялил плоский берет, в знак политических симпатий окрашенный в оранжевый цвет.
—  Привет, мистер Ретиф, — хмуро поздоровался он. — Я ухожу. Думаю, вы уже знаете, что блурты вернулись в город.
—  Похоже на то, Дил Снуп. Как насчет посошка на дорогу?
—  Согласен. Они не успеют так скоро деблокировать улицы.
Дил Снуп поставил пузатый портфель на пол в кабинете Ретифа и из стакана, наполненного на три пальца, аккуратно, стараясь не пролить ни капли, перелил темное бренди в карман, весьма похожий на сумку кенгуру.
И испустил тяжкий вздох.
—  Послушайте, мистер Ретиф, когда появится этот синяк дилетант, скажите ему, чтобы не устраивал беспорядка в архиве. Прошлый раз там был такой кавардак, что я только-только успел привести все в порядок.
—  Я учту твое пожелание, — сказал Ретиф — Знаешь, Снуп, я никак не пойму, почему вы, глои, не можете мирно, без пушек и танков, уладить разногласия с блуртами. Вашей перестрелке-перепалке много лет, а толку от нее — шиш с маслом.
—  Да, ей сотни лет, — признал Снуп. — Но как можно миром разрешить спор с бандой вероломных, не признающих никаких законов, бессмертных, бессовестных, бесчестных, крадущих чужие планеты мошенников?! Я имею в виду, разумеется, блуртов. — Дил Снуп изобразил удивление, быстро сплетая и расплетая щупальца вокруг глаз.
—  Они мне кажутся достаточно безобидными, — заметил Ретиф, — Чем они заслужили такие сочные эпитеты?
—  Чем они заслужили их? — Дил Снуп обвел комнату щупальцем. — Да вы только посмотрите на этот кабинет! В здании иностранного Посольства, между прочим, дыры от пуль, все стены изрешечены шрапнелью…
—  Следы от шрапнели оставили нам на память твои приятели в оранжевых беретах, когда они в прошлый раз захватывали столицу, — напомнил ему Ретиф.
—  Э-э… ну… ну, этот маленький инцидент произошел, когда мы в очередной раз предотвращали попытку блуртов захватить и ограбить взрастивший нас мир. И позвольте напомнить вам, сэр, что до этого они вторглись на священную землю Плюшника I, украли у нас целую планету, и нам, чтобы спастись, пришлось закопаться в этом вшивом мире.
—  А мне он кажется весьма неплохим, — заметил Ретиф. — Да к тому же у меня сложилось впечатление, что он — ваша родина.
—  Нет, черт его возьми! Это место? Тьфу! Там, — он указал щупальцем на диск соседней планеты, видневшейся в окне, — милая сердцу земля, по которой ступали мои предки.
—  Ты когда-нибудь был там?
—  Во время летних каникул несколько раз участвовал во вторжениях. И, честно говоря, — он понизил голос, — мне там показалось слишком уж холодно и сыро. Но это должно остаться между нами.
—  А как блуртам удалось его украсть?
—  Из-за нашей беспечности, — признался Снуп. — Войска были здесь, задавая блуртам трепку, но те вероломно проскользнули за спиной и захватили нашу планету.
—  А что сталось с женами и малышами?
—  Ну, в конце концов мы произвели обмен заложниками. Ведь эти подлые блурты своих мерзких отпрысков и сварливых самок оставили здесь, на Плюшнике II.
—  А из-за чего началась ваша старинная вражда?
—  Не знаю. Думаю, причина сокрыта пеленой времени или чем-то вроде этого. — Он поставил стакан и встал. — Мне пора идти, мистер Ретиф. Объявлен призыв резервистов, и через полчаса я должен явиться в свою часть.
—  Ну что ж, Дил Снуп, будь осторожен. Думаю, мы скоро встретимся.
—  Не могу поручиться за это. Старина Либ Глип принял командование на себя и сжигает солдат, как китайские курительные палочки.
Снуп натянул берет и вышел. Мгновение спустя в двери показалось узкое лицо Мэгнана.
—  Пошли, Ретиф. Посол хочет сказать несколько слов сотрудникам. Через пять минут все должны собраться на складе.
—  Я и так знаю его мнение — считает, что темнота и одиночество благоприятствуют творческому мышлению.
—  Вы зря недооцениваете эффективность техники «глубокого погружения». У меня уже появилось целых шесть предложений, как нам поступить в сложившейся ситуация.
—  И хоть от одного из них будет толк? Мэгнан хмуро посмотрел на него.
—  Нет, но на комиссию они смогут произвести хорошее впечатление.
—  Серьезный аргумент, мистер Мэгнан. Ну что ж, приберегите для меня местечко в темном уголке. Как только я разберусь с парой неясных вопросов, сразу же приду.
Следующие четверть часа Ретиф провел, копаясь в архивных папках с секретными документами. Когда он закончил, в дверь просунулся пучок визуальных и прочих органов восприятия блурта, наряженного в бесформенный синий мундир и каску.
—  Здравствуйте, мистер Ретиф, — без всякого выражения прогнусавил блурт. — Я вернулся.
—  И тебе того же, Карк, — приветствовал Ретиф юношу. — А ты рано. Я ждал тебя завтра после ленча.
—  Я пролез на первый транспортник, а как только мы приземлились, ускользнул, чтобы предупредить вас. Сегодня ночью здесь будет очень жарко.
—  Я слышал об этом, Карк. — Снаружи раздался оглушающий взрыв, зеленый всполох залил кабинет. — Карк, у тебя новая медаль?
—  Ага. — Юноша коснулся бирюзовой ленты, прикрепленной к его третьему ребру, — Я получил ее за проявленный героизм, выходящий за рамки больших и малых нужд.
Он подошел к одному из столов и выдвинул ящик.
—  Как я и ожидал. Этот глоянский вор не оставил ни капельки сливок для кофе. Я всегда оставляю ему хороший запас, но разве он может оценить подобную любезность? Что ему Гекуба, он всего лишь обычный оранжбяка!
—  Карк, что ты знаешь о причинах этой войны?
—  А? -Карк перестал молоть кофе. — Ну, это что то, связанное с отцами-основателями. Хотите кофе? Черный, разумеется.
—  Спасибо, нет, Карк. Что значит для тебя опять вернуться на старый добрый Плюшник II?
—  Старый добрый? А, понял. Ну, это хорошо. Хотя здесь жарковато и слишком сухо.
Здание Посольства мелко задрожало. По улице прокатился рев моторов тяжелой бронетехники.
—  Ну ладно, сэр. Мне, пожалуй, пора заняться работой. Наверное, для начала я займусь отчетами о разрушениях. Мы и так отстаем на три вторжения.
—  Карк, лучше пока оставь бумаги в покое. Попытайся собрать хоть часть технического персонала Посольства. Нужно срочно убрать осколки стекла и навести в Посольстве какой-нибудь порядок. К рассвету мы ожидаем прибытия нескольких Очень Важных Персон, и если не убрать, то они решат, что мы каждый день закатываем тут дикие попойки.
—  Надеюсь, сэр, вы не собираетесь выходить на улицу? — встревожился Карк. — Не стоит делать этого. Там сейчас воздух полон беспризорных металлических осколков. А со временем их станет еще больше!
—  Наверное, я прогуляюсь к Храму Высшего Знания.
—  Но… но это же запретная территория для всех неплюшников…- Карк очень обеспокоился, о чем свидетельствовало ритмическое покачивание его глаз.
Ретиф кивнул.
—  Храм, наверное, надежно охраняется?
—  Только не во время сражения. Глои призвали под ружье всех, кроме увечных калек. Они готовятся к очередному, плохо подготовленному контрвторжению. Но, мистер Ретиф, если вы думаете, что я думаю, что вы думаете, что я не думаю…
—  Карк, я не буду думать об этом. — Ретиф приветливо махнул ему рукой и вышел в безлюдный коридор.

III

Половину вечернего неба Плюшника II занимал огромный диск Плюшника I, висящий всего в тысяче миль от своего брата, словно цветная рельефная карта. В лучах солнца сверкал лишь узкий серп Плюшника I, остальная часть планеты, погруженная в глубокую тень, сияла огнями городов. От больших военных баз блуртов сквозь не совсем безвоздушное пространство между планетами к Плюшнику II тянулась неровная изогнутая цепочка из крошечных мерцающих звеньев — корабли армии вторжения. Пока Ретиф смотрел на небо, громадный диск Плюшника I заметно приблизился к горизонту, завершая двухчасовой путь по орбите вокруг общего центра системы.
В четверти мили от Ретифа на другой стороне парка возносился к небу высокий персиковый купол университетской библиотеки. Над куполом с проворством и ловкостью голодных комаров по кругу гонялись истребители. В дальнем конце улицы пронеслась колонна ярко наряженных броневиков глоев, преследуя по пятам дивизион легких танков с реющим над ним знаменем блуртов. Небо на западе и севере постоянно озарялось вспышками — артиллерийская дуэль синих и оранжевых не прекращалась ни на секунду. С пронзительным свистом в полуквартале от Ретифа, разворотив тротуар, упал шальной снаряд. Ретиф подождал, пока в воздухе перестанут носиться обломки асфальта и осядут клубы пыли, и через парк направился к библиотеке.
За густым барьером из акульих деревьев с острыми зубами-колючками поднимались высокие мозаичные стены Центра Знаний. С помощью карманного излучателя Ретиф прорезал для себя узкий проход меж деревьев, и перед ним открылась ухоженная зеленая лужайка. Он пересек ее и обогнул аккуратно подстриженную розовую клумбу, на которой лежало пыльное чучело совы, уставив в ночь взгляд стеклянных красных глаз. Наверху в глухой стене священного здания зияла неровная дыра, со всех сторон оплетенная густыми побегами винограда.
За пару минут Ретиф с легкостью добрался до дыры, сквозь которую были видны разбитые стеклянные стенды и кусок коридора. Бросив последний взгляд на исчерченное зенитными прожекторами небо, Ретиф пролез в отверстие. Вдали горел тусклый свет. Ретиф, крадучись, прошел по коридору и, открыв дверь, оказался в обширном помещении, заставленном длинными стеллажами с веерообразными книгами, одинаково любимыми и глоями, и блуртами. Едва он вступил в книгохранилище, как луч света скользнул по его груди и замер, нацеленный в среднюю пуговицу на темно-зеленом блейзере.
—  Ни шагу дальше! — раздался Дрожащий пронзительный голосок. — Я навел этот свет прямо на ваш глаз и нацелил ударный пистолет туда, где, по моим предположениям, находятся ваши жизненно важные органы!
—  О, вы ослепили меня, — сказал Ретиф. — Боюсь, теперь я ваш пленник.
Сквозь слабое мерцание фонарика Ретиф разглядел хрупкую фигуру дряхлого глоя, задрапированного в полосатую, как у зебры, профессорскую мантию.
—  Судя по всему, вы тайком пробрались сюда, чтобы украсть исторические сокровища Плюшника, — обвиняюще заявил старик.
—  Если честно, я просто высматривал темный уголок, чтобы зарядить свою «лейку».
—  А-а, так вы еще плюете на запреты и грубо нарушаете авторские права плюшников, беззастенчиво фотографируя их культурное достояние, да? Пока вы заслужили две смертные казни. Еще один неверный шаг — их станет три, и вам конец.
—  Вы слишком строги ко мне, профессор, — заметил Ретиф.
—  Я просто выполняю свою работу. — Старик выключил фонарик. — Думаю, мы можем обойтись без него. От этого света у меня флурги просто раскалываются. А теперь нам лучше укрыться в бомбоубежище. Подлые блурты бомбят даже земли Храма, а я не хочу, чтобы вы легко отделались, погибнув до казни.
—  Ну, ясное дело. Кстати, раз уж мне суждено погибнуть в самом расцвете лет за кражу информации, не будет ли позволено задать несколько вопросов до казни?
—  Гм… Пожалуй, это будет справедливо. Что бы вы хотели узнать?
—  Многое. А для начала — что послужило поводом к этой войне?
Хранитель библиотеки понизил голос.
—  А вы никому не расскажете?
—  Навряд ли мне представится такая возможность…
—  Да, действительно. Ну что ж, кажется, в хранилище было что-то…

IV

—  …и с тех пор они все время хранились здесь, — закончил рассказ старый глой, — Думаю, теперь вы убедились, что в сложившихся обстоятельствах просто немыслимо положить конец вражде.
—  Вы замечательно осветили этот вопрос, — согласился Ретиф. — Кстати, пока читали лекцию, мне пришло в голову, что требуется срочно разрешить пару небольших проблем. Нельзя ли перенести казнь на завтра?
—  Ну, не знаю… это несколько необычно. Но, с другой стороны, на улицах идет перестрелка, и я не представляю, как в таких условиях мы сможем провести соответствующую церемонию. Полагаю, могу поверить на слово. Для чужака вы выглядите порядочным парнем. Но не забудьте вернуться к полудню. Ненавижу готовить виселицу в последний момент. — Его рука неожиданно поднялась, раздалось резкое «зуп!», и горящая лампочка в дальнем конце комнаты взорвалась и погасла.
—  И все же хорошо, что вы задали мне этот вопрос, — сказал старик, подул в дуло пистолета и спрятал оружие.
—  Обязательно вернусь, — заверил его Ретиф. — А теперь, как только вы покажете мне ближайший выход, я сразу же займусь делом.
Старик проковылял по узкому коридору и открыл деревянную дверь, ведущую в задний садик.
—  Прекрасная ночь, -пробормотал он, глядя на небо, где среди созвездий таяли белые петли инверсионных следов истребителей. — Трудно придумать лучшую для… Скажите, а что это за проблемы, которые вы кинулись разрешать?
—  Проблемы культурного достояния. — Ретиф приложил палец к губам, и вышел в ночь.
Путь до гаража Посольства, где стоял небольшой служебный флот — мощные машины ДКЗ, занял у него минут десять. Ретиф выбрал скоростной одноместный курьерский флайер, мгновение спустя лифт поднял машину на крышу. Ретиф выверил приборы, потратил минуту, настраивая узколучевой искатель на личный код главы глоянского государства, и взлетел.

V

С высоты полутора тысяч футов Ретифу открылся замечательный вид. На плацдарме, занятом блуртами к северу от города, широким полумесяцем вытянулись бронетанковые подразделения, готовые на рассвете пойти в атаку и стереть столицу с лица земли. К западу от города собрались для контрудара колонны глоев. А на стыке двух противоборствующих армий жалко и заброшенно светились огни посольства Земли.
Продолжая быстро набирать высоту, Ретиф сверился с дрожащим лучом искателя на экране и подкорректировал курс на полтора градуса. Впереди, примерно в миле, показались зеленые и красные навигационные огни биплана, который, рыская, летел под углом к курсу флайера. Ретиф пришпорил свою маленькую машину, чтобы уравнять высоту, и повис на хвосте самолета. Теперь, приблизившись, Ретиф смог разглядеть задрапированные яркой тканью крылья, туго натянутые проволочные растяжки, яркий оранжевый герб глоев на фюзеляже, а над ним — витиеватую личную эмблему маршала Либ Глипа. Ретиф рассмотрел даже очки и черты «лица» воинственного премьер-министра, слегка блестящие в зеленоватом свете приборов, и его шарф цвета японского фарфора, залихватски развевавшийся за спиной.
Ретиф маневрировал до тех пор, пока не оказался прямо над самолетом ничего не подозревающего Либ Глипа, потом сделал полубочку и отвалил влево, пролетев достаточно близко от легкого самолета, чтобы тот затрясся, попав в зону разрежения. Сделав крутой вираж, Ретиф развернулся, пронесся над бипланом, когда тот накренился вправо, ушел влево, чтобы пролететь под самолетом Либ Глипа, и, когда глоянский ас повернул ему навстречу и попал во флайер из пулеметов, дипломат увидел ряд звездочек, появившихся на пластмассовом фонаре флайера рядом со своей головой.
Ретиф опустил нос флайера, спикировал, уклоняясь от потока свинца, выровнял машину и, круто взмыв вверх, опять пристроился в хвост биплану. Либ Глип — прекрасный пилот, проделал серию вертикальных восьмерок, бочек, иммельманов и мертвых петель, но все без толку. Флайер настолько плотно сидел у него на хвосте, что Ретиф почти мог коснуться рукой дико вихляющих хвостовых рулей.
Через пятнадцать минут, испробовав все маневры уклонения, Либ Глип пустился в бегство. Ретиф, бездельничая, летел рядом, заставляя доведенного до отчаяния Либ Глипа следовать нужным курсом. Когда глоянский ас посмотрел на него, Ретиф махнул рукой вниз, указывая на землю. А потом поднялся чуть выше, завис прямо над ярко окрашенным бипланом и немного опустился.
Под собой он видел Либ Глипа, напряженно смотрящего вверх. Ретиф еще на фут опустил флайер. Либ Глип сразу же повел биплан на снижение. Ретиф не отставал, заставляя его опускаться все ниже и ниже, пока тот не понесся над самыми верхушками деревьев, похожих на сельдерей-переросток. Впереди показался расчищенный участок. Ретиф опустился еще ниже, и киль его флайера завис в опасной близости от топливного бака, установленного на верхнем крыле биплана. Смирившись с неизбежным, глоянский премьер сбросил газ. Его самолет коснулся неровной земли, тяжело подпрыгивая, прокатился по кочкам и едва не врезался в деревянную изгородь. Ретиф тоже приземлился и затормозил рядом с бипланом.
Когда Ретиф открыл люк флайера, разъяренный премьер-министр уже вылез из кабины и стоял на земле, размахивая большим ручным пулеметом.
—  Что это все значит? — завопил Либ Глип, — Кто вы такой?! Как… Эй, вы случайно не мистер Как Бишь Вас Там из Земного Посольства?
—  Совершенно верно, — подтвердил Ретиф. — Это я. Поздравляю, Ваше Превосходительство, у вас замечательная память.
—  Чего вы хотели добиться этой совершенно беспрецедентной, наглой выходкой? — пролаял премьер. — Вы разве не знаете, что идет война? Я руководил победоносным воздушным налетом на этих синебрюхих блуртских…
—  В самом деле? А мне показалось, что ваши эскадрильи находились в нескольких милях к северу и вели неравный бой с громадной армадой бомбардировщиков. А заодно и с самолетами, которые, на мой непросвещенный взгляд, были весьма активными истребителями прикрытия.
—  Ну, я был вынужден удалиться на разумное расстояние, чтобы видеть всю картину боя, -объяснил Либ Глип. -Но до сих пор не понимаю, почему Земной дипломат набрался наглости и, нимало не скрываясь, вмешался в мои действия. Мне очень хочется наделать дырок в вашем бренном теле, а министр пропаганды пускай потом объясняется с вашим послом!
—  Не стоит, — посоветовал Ретиф. — Маленькая штучка в моей руке — это бластер. Но в дружеских компаниях оружию нет места.
—  Дипломатия с позиции силы? — поперхнулся Либ Глип. — Просто неслыханно!
—  Забыл предупредить, я сейчас не на службе, — сказал Ретиф. — У меня личное дело. И хотел бы попросить вас о небольшой любезности.
—  Лю…. любезности? Какой любезности? -› Нужно прокатиться на вашем самолете.
—  И вы силой принудили меня приземлиться только для того, чтобы… чтобы…
—  Совершенно верно. И поскольку у нас мало времени, то пора отправляться на прогулку.
—  Я встречал разных фанатиков воздухоплавания, но вы — нечто потрясающее! Ну ладно, раз уж вы здесь, я воспользуюсь случаем и расскажу об устройстве моего самолета. У него шестнадцатицилиндровый V-образный движок, вращающий пропеллер из двадцатичетырехслойной фанеры, синхронизированные девятимиллиметровые скорострелки, двойные фары, шины низкого давления, сиденья из вспененной резины, настоящие навигационные приборы — без этих дурацких лампочек. Да к тому же его десять раз вручную покрывали лаком. Крутая машина, а? Когда же вы увидите встроенный бар, то просто закачаетесь!
—  Великолепный самолет, Ваше Превосходительство, — согласился Ретиф, — Я займу заднее сиденье и скажу, куда лететь.
—  Скажете мне, куда?..
—  Не забывайте: у меня бластер.
Либ Глип фыркнул и забрался в кабину. Ретиф сел на заднее сиденье. Премьер-министр завел мотор, вырулил к дальнему концу поля, дал газ и после небольшого разбега поднялся в испещренное трассирующими пулями небо.

VI

—  Это он, — показал Ретиф на одинокий танк, взгромоздившийся на вершину холма, у подножия которого гремела оживленная перестрелка. Все поле боя купалось в голубоватом свете восходящего Плюшника I, нижним концом серпа зацепившегося за горизонт, а верхним нацелившегося в зенит.
—  Это слишком опасно! — сквозь завывания проволочных растяжек крикнул Либ Глип, когда самолет по широкой спирали заскользил вниз. — Его танк просто набит орудиями, и…- Он прервался и резко накренил самолет. Внизу неуверенно засверкали яркие голубые вспышки. В призрачном свете Плюшника I блеснули орудия броневика, нацеленные на спускавшийся самолет.
—  Дайте короткую очередь по его передку! — крикнул Ретиф. — Но только осторожно, без больших повреждений.
—  Но это же личный броневик Блевняка! — воскликнул Либ Глип. — Ни я не могу стрелять в Блевняка, ни он… у нас нечто вроде джентльменского соглашения…
—  Лучше стреляйте, — сказал Ретиф, наблюдая, как трассирующие снаряды все ближе и ближе пролетают от биплана. — Блевняк явно считает, что здесь ваши соглашения теряют силу.
Министр направил нос самолета на броневик и нажал на гашетку спаренной скорострельной установки. Биплан на бреющем полете пронесся над броневиком, и на земле рядом с гусеницами появилась цепочка оспин.
—  Это отучит его стрелять не глядя, — заметил Либ Глип.
—  Возвращайтесь назад и садитесь! — крикнул Ретиф. Премьер недовольно буркнул, но повиновался. Самолет прокатился по земле и остановился в ста футах от броневика, который развернулся и пришпилил его лучами фар. Либ Глип встал, поднял руки над головой и спрыгнул вниз.
—  Надеюсь, вы знаете, что делаете, — со злобой сказал он. — Вы принудили меня отдаться в руки этого варвара и тем самым грубейшим, возмутительнейшим образом вмешались во внутренние дела плюшников! Ну да ладно… Послушайте, если этот синебрюхий мерзавец был настолько подл, что посмел предложить вам взятку, то я, как государственный деятель, официально заявляю: я подлее его. Сколько бы он вам ни предложил, я дам больше…
—  Спокойно, Ваше Превосходительство, спокойно. Это всего лишь дружеское неофициальное совещание. Давайте-ка пойдем к нему и удовлетворим любопытство генерала, пока он не решил опять покашлять из своих пушек.
Когда Ретиф и премьер-министр приблизились к броневику, тяжелый люк на его башне распахнулся и из отверстия осторожно высунулся глазной стебелёк генералиссимуса блуртов. Три глаза осмотрели окрестности, и только потом показалась увешанная наградами грудь Блевняка.
—  Эй, к чему вся эта стрельба? — раздраженно поинтересовался блурт… Это ты, Глип? Явился согласовать условия капитуляции, да? Неужели ты повредился…
—  Сам сдавайся моей двоюродной бабушке Прошме по материнской линии! — завопил Либ Глип. — Меня похитили и, угрожая пистолетом, заставили прилететь сюда!
—  Что? — Блевняк с удивлением воззрился на Ретифа. — А я думал, ты захватил Ретифа как беспристрастного свидетеля тех чрезвычайно либеральных условий капитуляции, Которые я собирался тебе предложить…
—  Джентльмены, если вы хоть ненадолго забудете о вражде, — вмешался Ретиф, — я смогу объяснить цель этой встречи. Я признаю, что приглашения вы получили довольно необычным, даже сказал бы, несколько неофициальным образом. Но уверен, услышав новости, вы признаете, что овчинка стоила выделки.
—  Какие новости? — хором переспросили противники. Ретиф вытащил из внутреннего кармана толстый веерообразный листок бумаги.
—  Военные новости, — твердо сказал он. — Мне тут случилось рыться в некоторых старых документах, и я наткнулся на полный отчет о предыстории вашего конфликта. Собираюсь отдать этот отчет газетчикам, но, думаю, вы захотите первыми взглянуть на него, чтобы пересмотреть свои военные цели.
—  Пересмотреть? — осторожно переспросил Блевняк.
—  Предыстория? — засомневался Либ Глип.
—  Джентльмены, в своих действиях я исхожу из того, что вы знаете историю, — Ретиф, помахивая документом, сделал многозначительную паузу.
—  Ну… э-э… на самом деле…- промямлил Блевняк. — Боюсь, что в подробностях я… гм-гм…- прохмыкал премьер.
—  Но нам, блуртам, и не требуется копаться в прошлом, чтобы найти причину для нынешнего крестового похода против этих… этих глоев и за восстановление поруганной чести нации! — заявил Блевняк.
—  Глоям достаточно и новейшей истории, чтобы поддержать их стремление изгнать захватчиков со священной земли своей родины, — презрительно фыркнул Либ Глип.
—  Не отрицаю. Но мои известия вдохновят войска, — заметил Ретиф. — Представьте себе, джентльмены, как подскочит дисциплина и моральный дух солдат, господин премьер, — обратился он к Либ Глипу, — когда станет известно, что предки блуртов были группой правительственных служащих со Старого Плюшника, посланных сюда, на Плюшник I и Плюшник II, для основания новых колоний.
—  Правительственные служащие, да? — нахмурился Блевняк. — Полагаю, они были гражданскими чиновниками высокого ранга или нечто в этом роде?
—  Нет, — обломал его Ретиф. — Если честно, они были тюремными охранниками, и их ранг был Англ-19.
—  Тюремными охранниками? Англ-19? — прорычал негодующе Блевняк, — Да это же был самый низкий ранг в табели правительственных служащих Старого Плюшника!
—  Разумеется, теперь отпадают все обвинения в снобизме, — тепло поздравил его Ретиф.
Из органа речи Либ Глина вырвалось с трудом сдерживаемое хихиканье.
—  Простите мне мое веселье, — с трудом выдавил премьер-министр, — после всей той ахинеи… ха-ха-ха… которую они несли про славное прошлое блуртов…
—  И это возвращает нас к глоям, — влез Ретиф. — Они, что очевидно, во время бунта — или мне стоило бы выразиться точнее — побега? — путешествовали на том же самом корабле, что и блурты.
—  На том же самом корабле? Ретиф утвердительно кивнул.
—  В конце концов, тюремные охранники должны же были кого-то стеречь?
—  Вы хотите сказать…
—  Именно так, — любезно сообщил Ретиф. — Отцы-основатели Глои были группой преступников, приговоренных к пожизненной ссылке.
Генерал Блевняк хрипло взвизгнул от удовольствия и хлопнул себя по бедру.
—  Не понимаю, почему я раньше интуитивно не додумался до этого! — фыркнул он. — Ретиф, вы поступили совершенно правильно, раскопав такие замечательные, такие очаровательные подробности!
—  Эй, вы! — завизжал Либ Глип, — Вы не посмеете опубликовать подобную дезинформацию! Я подам в суд…
—  И вся галактика будет заливаться смехом, читая утренние газеты, — поддержал его Ретиф. — Отличная идея, мой дорогой Глип, ничего не скажешь!
—  И все равно я вам не верю! Это паутина лжи! Сплошная брехня! Грязная, подлая фальшивка, мерзкая газетная утка!
—  Убедитесь сами,
Ретиф протянул ему документы. Либ Глип повертел плотный пергамент, с недоумением взглянул на сложные иероглифы.
—  Похоже, он написан на староплюшникском, — проворчал премьер. — Боюсь, я никогда не увлекался мертвыми языками.
—  А вы, генерал?
Ретиф протянул бумаги Блевняку. Тот, продолжая хихикать, взглянул на них и вернул Ретифу.
—  Увы, нет. Придется поверить вам на слово — и я поверю!
—  Прекрасно, — сказал .Ретиф. -Однако есть еще одна небольшая загвоздочка. Джентльмены, больше двух столетий ваши народы занимались вторжениями и контрвторжениями. И это, что вполне естественно, не могло не отразиться на архивных записях. Все, что касается периода войн, там изложено весьма сумбурно, и узнать правду почти невозможно. Однако, джентльмены, надеюсь, не станете отрицать, что противоборствующие народы в ходе конфликта поменялись планетами. Вы, блурты, — кивок в сторону Блевняка, — оккупировали родную планету глоев, а вы, глои, — быстрый взгляд на Либ Глипа, — захватили территорию блуртов!
Оба противника кивнули: один — весело, другой — мрачно.
—  Однако мне придется внести одно небольшое уточнение, — продолжил Ретиф. — Дело в том, что вы поменялись не планетами, а названиями.
—  А?
—  Что вы сказали?
—  Это истинная правда, — серьезно заявил Ретиф, — Генерал, вы и ваши войска являетесь прямыми потомками глоев. А ваш народ, господин премьер, является достойным наследником великого духа блуртства...

VII

—  Но это же ужасно! — простонал генерал Блевняк. — Половину жизни я потратил на то, чтобы привить своим парням правильное отношение к глоям. Как я смогу теперь смотреть им в глаза?!
—  Я — блурт?! — содрогнулся Либ Глип. — И все же, — добавил он негромко, — мы были охранниками, а не заключенными. Думаю, нас сильно утешит мысль, что мы не являемся потомками и типичными представителями преступных элементов…
—  Преступные элементы! — презрительно расхохотался Блевняк. — Клянусь Пудом, сэр, я охотнее отнесу себя к потомкам благородных жертв продажных лакеев тоталитарного режима, чем признаюсь в родстве с кучкой наймитов надзирателей!
—  Лакеев, да? Думаю, именно так свора растяпистых воров-карманников должна относиться к потомственным слугам закона и порядка.
—  Спокойно, джентльмены. Я уверен, что эти мелкие разногласия можно уладить и мирным…
—  Ага, так вот где развесистая клюква зарыта! — прокаркал Блевняк. — Вы вынесли этот древний сор из нашей избы в беспочвенной надежде, что тем самым заставите нас прекратить вражду!
—  Ну что вы, генерал. Ни в коем случае! — вежливо отверг Ретиф столь чудовищное обвинение. — Конечно, вы захотите поменять текст своих листовок и продолжить крестовый поход. Но, боюсь, одними листовками вам не обойтись. Придется обменяться планетами.
—  Что такое?
—  Никуда не денешься, генерал. ДКЗ, конечно же, не останется равнодушным к тому, что все население двух миров обречено влачить жалкое существование, будучи изгнанниками со своих планет. Я уверен, что смогу договориться, и ДКЗ выделит транспортные корабли для переселения…
—  Погодите, — вмешался Либ Глип. — Вы что, собираетесь репатриировать нас… э-э… блуртов на Плюшник I и отдать Плюшник II этим подлым… э-э… глоям?
—  Если исключить ваше необъективное определение глоев, вы совершенно точно обрисовали ситуацию.
—  Стоите-стойте! — влез теперь Блевняк. — Неужели вы думаете, что я соглашусь остаться на этом сгустке пыли? С моим-то синуситом?
—  А мне жить в таком болоте? — Либ Глип ткнул в сторону уже полностью взошедшего на небо диска планеты, где в лучах отдаленного светила гостеприимно блестели реки и горы, моря и континенты. — Пуд вас побери, да моя же астма убьет меня за три недели! Именно из-за нее я всегда предпочитал молниеносные рейды длительным, затяжным операциям!
—  Джентльмены, спокойствие, только спокойствие. Я не думаю, что в ДКЗ захотят стать причиной гибели двух столь тесно и плодотворно сотрудничающих государственных деятелей…
—  Э… как вы сказали, сотрудничающих? — осторожно поинтересовался Блевняк.
—  Генерал, ну вы же прекрасно понимаете, согласие — есть продукт при полном непротивлении сторон, — красиво изложил Ретиф. — А если у вас начальник, который нетерпеливо дышит вам в затылок, то, как бы доброжелательно ни были настроены его подчиненные, согласия им не видать, как своих ушей. Однако если утром посол Злокусни сможет показать инспекторам вашу мирную планету, то это заметно повлияет на его настроение, и, скорее всего, он отложит эвакуацию жителей для более подробного изучения проблемы.
—  Но… но как быть с моим танковым ударом сразу на двух флангах? — запинаясь, запротестовал генерал. — Высочайшее достижение всей моей военной карьеры!..
—  А мой замечательно скоординированный — раз-два и в дамки! — контрудар?! — запричитал Либ Глип. — Я на два месяца отказался от гольфа, лишь бы разработать такой логичный план!
—  Я человек азартный, в запале могу зайти очень далеко, — продолжал давить Ретиф. — И охваченный горячкой объявления перемирий, способен даже забыть опубликовать свои исторические изыскания.
—  Гм, — Блевняк покосился на оранжевого премьера. — И, кроме того, будет довольно сложно за столь короткий срок вбить антиблуртовские настроения в моих солдат.
—  Согласен. Я без труда могу предсказать, что и у моих ребят еще достаточно долго будет сохраняться привязанность к глоянским обычаям, — поддержал коллегу иб Глип.
—  Но я, конечно же, оставляю за собой право пользоваться броневиком, — пробормотал генерал. — А также персональной подводной лодкой, транспортником и всеми вертолетами, скакунами, моноциклами и паланкином для пересеченной местности.
—  Думаю, буду просто обязан устраивать Ежегодные Военные Игры, поддерживая на высшем уровне форму войск, — высказался Либ Глип и взглянул на генерала. — Мы даже могли бы разработать нечто вроде плана совместных маневров, только чтобы дать новобранцам опыт боевых действий.
—  А что, неплохая идея, Глип. Я мог бы даже побороться за кубок для одномоторных истребителей.
—  Ха! С моей маленькой красоткой ничто не может сравниться, особенно когда она входит в ближний бой.
—  Джентльмены, я думаю, детали мы можем отложить на потом, — сказал Ретиф. — Мне пора возвращаться в посольство. Да, кстати, надеюсь, что ваше совместное официальное заявление будет сделано до выхода газет.
—  Ну…- Блевняк посмотрел на Либ Глипа. — Учитывая обстоятельства…
—  Думаю, мы сможем что-нибудь написать, -хмуро согласился с ним Либ Глип.
—  Я подкину вас в посольство на броневике, — предложил Блевняк, — Ретиф, мой мальчик, вы сейчас увидите, как он идет по ровной местности…

VIII

В розовом свете зари обдуваемые легким ветерком, Злокусни и сотрудники Посольства стояли на посадочном поле и ждали, когда из космолета ДКЗ снизойдет на землю Плюшника II группа дородных, осанистых чиновников.
—  Ну что ж, Гектор, — сказал старший инспектор, окинув взором безукоризненно вылизанный космодром. — Похоже на то, что, возможно, некоторые из тех слухов, которые нам довелось услышать касательно серьезных заминок в процессе переговоров по разоружению, были не совсем верны.
Злокусни вежливо усмехнулся.
—  Совершенно обычное, я бы даже сказал, рутинное дело. От меня потребовалось просто уронить несколько слов в слуховые органы некоторых государственных мужей, а дальше все пошло само собой. Найдется не столь уж много местных полководцев, которые могут устоять перед тончайшими намеками Злокусни.
—  В самом деле, Гектор, я думаю, настало время предложить твою кандидатуру на более ответственный пост. Я уже довольно давно положил на тебя глаз…
Старший инспектор, заботливо окруженный присными, направился к выходу. Стоявший рядом с Ретифом высохший древний глой в полосатой мантии печально покачал головой.
—  Это было нечестно, Ретиф, выпросить помилование у юного Либ Глипа. У меня ведь там, в книгохранилище, бывает не так уж много волнительных моментов.
—  Теперь все изменится к лучшему, — уверил старика Ретиф. — Думаю, вы можете надеяться, что в ближайшее время в вашей библиотеке появятся читатели.
—  О, мальчик мой! — воскликнул хранитель древностей. — Я мечтал об этом долгие годы! Множество классных юных студентов обоих полов приходят ко мне и пытаются умаслить старика, чтобы он дал им надежные шпаргалки! О сладкие видения!.. Спасибо тебе, вьюнош, спасибо! Уже вижу приход новых, светлых времен!..
Старик торопливо заковылял прочь.
—  Джейм, — Мэгнан дернул Ретифа за рукав. — До меня дошло множество самых разнообразных слухов о том, как было заключено перемирие. Надеюсь, ваше отсутствие вчера вечером в канцелярии никоим образом не было связано с различными похищениями заложников, кражами, незаконными вторжениями, оскорблениями действием, нападениями, шантажом, отказами от данного обещания и прочими отступлениями от дипломатических норм, которые, как утверждает молва, произошли прошлым вечером?
—  Мистер Мэгнан, что за нелепое предположение? — Ретиф. вытащил из кармана листок бумаги, сложенный в виде веера, и разорвал его на клочки.
—  Извините, Ретиф. Я должен был убедиться. Между прочим, вы сейчас порвали, случаем, не староплюшниковский ли манускрипт?
—  Это? Конечно же, нет. Старое меню из китайского ресторанчика, на которое наткнулся, копаясь в секретных архивах. — Он выбросил клочки в мусорный ящик.
—  А-а. Кстати о меню — не хотите ли перед утренней встречей с инспекторами по-быстрому перекусить со мной? Посол собирается провести с ними стандартную пятичасовую вводную беседу, а потом устроить короткий осмотр бухгалтерских архивов…
—  Спасибо, нет. Либ Глип пригласил меня испытать одну из новых моделей истребителей. Вон тот красный самолет, новенький, только что с завода.
—  Ну что тут скажешь, он премьер-министр, и вы должны всячески ублажать его. — Мэгнан покосился на Ретифа. — Признаюсь честно, я кое-чего не понимаю. Как вам удается устанавливать столь дружеские отношения с этими большими шишками, хоть ваши служебные обязанности ограничены подготовкой докладов в пяти экземплярах?
—  Думаю, это благодаря тому, что при встречах с ними я веду себя совершенно раскрепощенно, избегая всяческих протокольных условностей.
Ретиф помахал рукой и направился через взлетное поле туда, где, сверкая в лучах утреннего солнца, его ждал маленький самолет.

ПРОТОКОЛ

«...в хаосе политической сцены Галактики пост-Конкордиатской Эры, ДКЗ появился, чтобы продолжать
древние дипломатические традиции, как великая общенациональная организация, служащая целям
предотвращения войны.
<Ср. оригинальный и цветастый язык: „поддержание состояния напряжения, но без доведения до настоящего конфликта“. См. ДКЗ, Дело 178/b/491, том VII/12>
Как посредники в спорах среди населенных землянами миров и адвокаты земных интересов в контактах с
инопланетными культурами, дипломаты Корпуса, знающие все бюрократические тонкости, ловко справлялись с социально-политическо-экономическими конфликтами Галактики. И никогда еще виртуозность старшего дипломата Корпуса не проявлялась с таким блеском, как в случае Посланника Спредли и его переговорах о неловком Сиенианском вопросе...»

«Официальная История Дипломатического Корпуса Земли»,
том N_1, пленка N_2. Солярная Пресс, Нью Нью-Йорк,
479 б.э. (2940 год от рождества Христова).

В сумерках приземистого, грязно-серого здания приемов, Советник, два первых секретаря и старший Атташе собрались вокруг полной фигуры Посланника Спредли — их вычурные дипломатические костюмы яркими пятнами выделялись в сумрачной комнате. Посланник нетерпеливо посмотрел на свои часы-перстень.
— Бен, вы вполне уверены, что время нашего прибытия было сообщено правильно?
Второй секретарь Маньян выразительно кивнул головой.
— Я специально подчеркнул этот пункт, господин Посол. Я связался с мистером Т'Каи-Каи как раз перед посадкой, и я особо указал...
— Надеюсь, вы не оказались слишком настойчивы, мистер Маньян, — резко прервал его Посол.
— Ну что вы, господин Посол. Я просто...
— Вы уверены, что здесь нигде нет комнаты отдыха?
Посол обвел глазами помещение, похожее на пещеру.
— Любопытно, что нам даже не предоставили стулья.
— Если бы вы не отказались присесть на одну из этих корзин, я бы подстелил свой...
— Об этом не может быть и речи.
Посол еще раз посмотрел на часы и откашлялся, прочищая горло.
— Я могу с тем же успехом использовать эти несколько минут, чтобы в общих чертах обрисовать нашу дипломатию более юным членам нашей миссии. Все мы должны держаться друг друга, чтобы создать картину общей гармонии нашего представительства. Мы, земляне, добрая, миролюбивая, раса.
Посол улыбнулся доброй, миролюбивой улыбкой.
— Мы хотим лишь разумного проникновения в сферу влияния Уиллов.
Он распростер руки, стараясь выглядеть как можно более разумно.
— Мы — народ высокой культуры, этический и искренний.
Улыбка резко сменилась поджатыми губами.
— Мы начнем с того, что потребуем себе всю Сиенианскую систему, а потом согласимся на половину. Мы распространим сферу нашего влияния на самые избранные планеты, с дальним прицелом, и через десять лет займем такое положение, что сможем потребовать еще большего.
Посол огляделся вокруг.
— Если нет вопросов...
Джейм Ретиф, Вице-Консул и Третий Секретарь Дипломатического Корпуса Земли на Уилле и младший сотрудник Земного Посольства, сделал шаг вперед.
— Раз уж мы, земляне, имеем преимущественную заявку на систему, то почему бы нам не выложить сразу все карты на стол? Возможно, если мы будем честны с Уиллами с самого начала, это сильно поможет нам в будущем.
Посол Спредли посмотрел на молодого человека и заморгал глазами.
Стоящий рядом с ним Маньян прочистил горло в наступившем всеобщем молчании.
— Вице-Консул Ретиф просто имеет в виду...
— Я вполне способен интерпретировать замечание мистера Ретифа, —
отрезал Посол. На его лице появилось отеческое выражение.
— Молодой человек, вы — новичок в нашем деле. Вы еще не разобрались во всеобщей игре, во всех тонкостях дипломатии. Я ожидаю, что вы будете внимательно наблюдать за опытными работниками этой миссии, поймете всю важность и тонкость нашего дела. Исключительное обращение к прямым методам может со временем привести к уничтожению роли профессионального дипломата. Я с дрожью думаю о том, какие это может иметь последствия.
Спредли повернулся к старшим сотрудникам своей миссии. Ретиф подошел к застекленной двери и выглянул в комнату, находящуюся за ней. Несколько десятков высоких серокожих уиллов, развалясь, сидели в глубоких диванах, потягивая сиреневые напитки из изящных стеклянных трубочек. Слуги в черных
туниках бесшумно двигались между ними, разнося подносы. Ретиф наблюдал, как группа уиллов в ярких одеждах подошла к широкой двери на улицу. Один из них, высокий мужчина, потоптался и попытался пройти вперед другого, который вяло поднял вверх руку со сжатым кулаком. Первый уилл сделал шаг
назад и положил обе руки на макушку, кивнув головой. Проходя в дверь, оба уилла продолжали улыбаться и оживленно разговаривать.
Ретиф вновь присоединился к земной делегации, сгрудившейся вокруг нескольких грубых урн, поставленных на грубый бетонный пол, когда к ним подошел серокожий уилл небольшого роста.
— Я — П'Туа. Идти сссюда...
Он показал рукой. Земляне пошли вперед, с Послом Спредли во главе. Когда величавый дипломат дошел до двери, проводник-уилл кинулся вперед, оттолкнув его плечом, затем заколебался, выжидая. Глаза Посла вспыхнули, потом он вспомнил об общей гармонии. Он улыбнулся, изящным движением пропуская уилла вперед. Уилл что-то пробормотал на своем родном языке, огляделся, затем прошел в дверь. Группа землян последовала за ним.
— Хотел бы я знать, что это он говорил, — произнес Маньян, догоняя Посла. — То, как он оттолкнул Ваше Превосходительство, было просто отвратительно.
Группа уиллов стояла на тротуаре рядом со зданием. Когда Спредли стал приближаться к шикарному открытому автомобилю, стоявшему у обочины, они сомкнули ряды, не давая ему пройти. Он выпрямился, открыл рот, потом со стуком его захлопнул.
— Ну и ну, — скороговоркой говорил Маньян, семеня за Спредли, возвращающегося к группе землян. — Можно подумать, что эти уиллы совсем не знают о том, какое почтение надлежит оказывать Главе Миссии.
— Они не знают, какое почтение надо оказывать даже помощнику мясника!
— отрезал Спредли.
Собравшиеся вокруг землян уиллы нервно засуетились, бормоча что-то на своем родном языке.
— Куда это в конце-концов запропастился наш переводчик! — рявкнул Посол. — Осмелюсь заметить, они уже составляют заговор в открытую... — Жаль, что приходится полагаться на местного переводчика.
— Если бы я знал, что нам окажут здесь такой негостеприимный прием, — сухо сказал Посол, — я бы изучил язык лично, конечно, по пути сюда.
— О, господин Посол, я вовсе никого не критиковал, — торопливо вставил Маньян. — Великие небеса, кто бы мог подумать...
Ретиф выступил вперед.
— Господин Посол, — сказал он. — Я...
— Позже, молодой человек, — отрезал Посол.
Он сделал знак Советнику, и они отошли вдвоем в сторонку, сблизив головы.
Голубоватое солнце сверкало на темном небе. Ретиф смотрел, как от его дыхания в прохладном воздухе образуется морозное облачко. Широкий фургон на колесах подкатил к платформе. Уилл указал землянам на низенькую заднюю дверь, потом отошел назад, в ожидании. Ретиф с любопытством посмотрел на выкрашенный в грязно-серый цвет фургон. На его борту уиллскими буквами было написано что-то вроде
«мускат». К сожалению, он не успел за время пути изучить и письменность тоже. Возможно, позже ему представится случай сказать Послу, что он может быть переводчиком для всей миссии.
Посол вошел в фургон, земляне последовали за ним. В нем не было ни одного сидения, как и в зале ожидания. Нечто, похожее на поломанное шасси, валялось на полу, вместе с обрывками бумаги и пурпурно-желтым носком, сшитым на широкую ногу уилла. Ретиф оглянулся. Уиллы о чем-то возбужденно
переговаривались. Ни один из них не вошел в фургон. Двери закрылись и земляне, сгрудившись под низкой крышей, услышали, как заработал мотор, и фургон тронулся с места.
Это была очень неуютная поездка. Колеса без амортизаторов били о неровные камни мостовой. Когда фургон завернул за угол, Ретиф протянул руку и подхватил Посла, потерявшего равновесие. Посол бросил на него мрачный взгляд, поправил свою треуголку и горделиво выпрямился — до следующего рывка фургона.
Ретиф наклонился, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь единственное пыльное окошко. Казалось, они ехали по широкой улице, по обе стороны которой располагались низкие строения. Фургон въехал в большие ворота, прокатился еще немного и остановился. Дверь открылась. Ретиф посмотрел на неприглядный серый фасад с крохотными окнами, расположенными в неправильных интервалах. Небольшой ярко-алый автобус подкатил и остановился впереди них, из него выходил в полном составе приемный комитет
уиллов. Сквозь широкие окна автобуса Ретиф разглядел богатые чехлы на креслах и фужеры, стоящие на небольшом баре.
П'Туа, переводчик уиллов, пошел вперед, делая знак рукой по направлению к низкой маленькой двери в серой стене. Маньян бросился вперед, поспешив открыть ее и придержать для Посла. Когда тот подошел к
ней, уилл вырвался вперед и остановился, заколебавшись. Посол Спредли выпрямился, засверкав глазами. Потом рот его перекосился в ледяной улыбке и он сделал шаг в сторону. Уиллы переглянулись друг с другом, потом пошли в дверь.
Ретиф вошел в здание последним. Когда он был еще на пороге, мимо него проскользнул слуга, одетый во все черное, снял крышку с большой коробки у двери и бросил в нее бумажный поднос, заполненный отбросами. На одной из сторон коробки была сделана надпись на языке уиллов. Как заметил Ретиф, она читалась похоже на «мускат».

Прошел примерно час, когда Ретиф вышел из предоставленной ему крохотной каморки и спустился в банкетный зал. Стоя у открытых дверей, он закурил дорогую сигару и, сузив глаза, смотрел, как неприемные слуги в черном, спешат по низкому неширокому коридору, внося полные подносы в огромную комнату, расставляя приборы на больших столах, расставленных четырехугольником таким образом, что центр комнаты оставался совсем пустым. По центру ближайшего к двери стола была расстелена тяжелая парча,
остальные столы были застланы не менее тяжелыми льняными скатертями. За всем этим белым великолепием шел широкий дощатый стол, ничем не покрытый, на поверхности которого стояли металлические тарелки. Богато одетый уилл подошел к двери, отошел в сторону, пропуская слугу, и вошел в зал.
Услышав за собой голоса землян, Ретиф повернулся. К нему подходил Посол в сопровождении двух дипломатов. Он бросил на Ретифа взгляд, поправил крахмальный манжет и посмотрел в зал.
— По всей видимости, нас опять заставят ждать, — пробурчал он. —
После того, как нас с самого начала проинформировали, что уиллы не желают уступать решительно ни в чем, можно подумать...
— Господин Посол, — сказал Ретиф. — Вы заметили, что...
— Однако, — сказал Посол Спредли, глядя на Ретифа, — опытный дипломат не должен позволять себя обращать внимание на мелкие неприятности. В конце концов... а, Маньян...
Он повернулся и начал что-то говорить.
Откуда-то донесся звук гонга. Через мгновение коридор заполнился оживленными голосами уиллов, которые проходили мимо группы землян в банкетный зал. П'Туа, переводчик, подошел к ним, поднял руку.
— Подождать здесссь...
Еще больше уиллов заполнило зал, рассаживаясь по местам. Приблизились два стража в шлемах, приказывая землянам отойти назад. Непомерных размеров, с огромным зобом, уилл, мягко звеня одеждами, усеянными драгоценными камнями, прошествовал к двери и прошел в нее, сопровождаемый
еще несколькими стражниками.
— Глава Государства, — услышал Ретиф голос Маньяна. — Его Великолепие, Ф'Кау-Кау-Кау.
— Я еще должен представить свои полномочия, — забеспокоился Посол Спредли. — Можно было бы ожидать более точного соблюдения протокола, но я должен признаться... Он покачал головой.
Заговорил переводчик уиллов.
— Сссейчасс фм лечь на сссвои кишшки и ползззти к тому ссстолу.
Он указал рукой через всю комнату.
— Кишки?
Посол Спредли растерянно огляделся вокруг.
— Не сомневаюсь, что мистер П'Туа имеет в виду наши животы, — сказал Маньян. — Он просто хочет сказать, что мы должны лечь и ползком добраться до наших мест, господин Посол.
— А почему вы при этом улыбаетесь, вы, идиот? — рявкнул Посол.
Лицо Маньяна вытянулось.
Спредли посмотрел на свои ордена и медали, свисавшие до самого пупа.
— Это... Я...
— Чтобы оказзать поччтение богам, — сказал переводчик.
— А-а, религия, — протянул кто-то из секретарей.
— Ну, если речь здесь идет о вере...
Посол сомнительно огляделся вокруг.
— Вообще-то тут всего несколько сот футов, — сказал Маньян.
Ретиф сделал шаг вперед и оказался перед П'Туа.
— Его Превосходительство, Посол Земли не будет ползти, — громко и ясно сказал он.
— Ну-ну, молодой человек. Я ничего не говорил о...
— Не ползззти?
На лице переводчика застыло совершенно непонятное уиллское выражение.
— Это — против нашей религии, — сказал Ретиф.
— Протифф?
— Мы — служители богини-змеи, — ответил Ретиф. — Ползти для нас — святотатство.
Он прошел мимо переводчика, чуть оттолкнув его и направился к далекому столу. Остальные последовали за ним. Пыхтя, Посол догнал Ретифа, когда они уже приближались к дюжине незанятых стульев в дальнем конце квадрата, напротив устланного парчой стола Его Великолепия Ф'Кау-Кау-Кау.
— Мистер Ретиф, будьте так любезны зайти ко мне после этого банкета, — прошипел он. — А тем временем, я очень надеюсь, что вы сдержитесь от дальнейших необдуманных поступков. Разрешите мне напомнить вам, что здесь, я — Глава Миссии.
Маньян подошел к ним сзади.
— Разрешите и мне присоединить свои поздравления, Ретиф, — сказал он. — Молодцом, что не растерялись.
— В своем ли вы уме, Маньян? — рявкнул Посол. — Я крайне недоволен.
— Но, — поперхнулся Маньян, — я ведь, конечно, говорил в ироническом смысле, господин Посол. Естественно, что я тоже растерялся от такой его самонадеянности.
Земляне заняли свои места, с Ретифом в самом конце стола. Стол перед ними был из голых зеленых досок, уставленный мелкими тарелками. Уиллы за столом, некоторые в простых серых одеждах, другие в черных,
молчаливо наблюдали за ними. Среди них происходили постоянные перемещения; то один, то другой вставали и уходили, уступая место новым уиллам. Трубы и свирели оркестра завывали вовсю, и голоса уиллов за соседними столами, соответственно, становились все громче и громче. Рядом с Послом
остановился уилл в черном. Разговор за соседними столами затих, и все уиллы в молчании принялись наблюдать, как слуга накладывает беловатого цвета суп в самую большую миску, стоящую перед посланником Земли. Переводчик смотрел, наклонив голову.
— Достаточно, — сказал Посол Спредли, когда миска наполнилась до краев. Слуга уиллов плеснул в миску еще одну поварешку супа. Жидкость пролилась на поверхность стола.
— Будьте любезны услужить остальным членам моей делегации, — приказал Посол.
Переводчик что-то произнес тихим голосом. Слуга заколебался, потом подошел к следующему стулу и принялся наливать суп в другую миску.
Ретиф наблюдал, прислушиваясь к перешептыванию вокруг. Уиллы за столами вытягивали шеи, чтобы лучше видеть. Слуга быстро разливал суп, отворачивая глаза в сторону. Он дошел до Ретифа и зачерпнул полную поварешку.
— Нет, — сказал Ретиф.
Слуга заколебался.
— Я сказал — нет, — повторил Ретиф.
Подбежал переводчик, сделал знак слуге, который вновь принялся вынимать полную поварешку из кастрюли.
— Я не буду есть суп! — сказал Ретиф, и голос его громко прозвучал во внезапно наступившей тишине.
Он уставился на переводчика, который некоторое время тоже неотрывно смотрел на него, потом услал слугу и пошел вперед.
— Мистер Ретиф, — прошипел голос. Ретиф посмотрел в дальний конец стола. Посол наклонился вперед, глаза его сверкали, а лицо было цвета переспелой свеклы.
— Я вас предупреждаю, мистер Ретиф, — хрипло сказал он. — Я ел овечьи глаза в Судане, «ка све» в Бирме, столетний «кат» на Марсе и многое что другое, поставленное передо мной в процессе моей дипломатической карьеры, и, клянусь священными останками Святого Игната, вы сделаете то же самое! И с этими словами он опустил в миску похожую на кишку ложку.
— Не ешьте этого, господин Посол, — сказал Ретиф.
Посол уставился на него широко открытыми глазами. Он открыл рот, поднося к нему ложку. Ретиф встал, схватился за стол снизу и рванул его вверх. Огромная деревянная конструкция поднялась и накренилась; блюда полетели на пол. С диким грохотом стол последовал за ними. Молочно-белый суп растекся по
полу, несколько мисок, звеня, покатились по комнате. Среди уиллов раздались крики, заглушившие удушенный вопль Посла Спредли.
Ретиф прошел мимо членов миссии, смотрящих на него широко открытыми глазами, к их задыхающемуся шефу.
— Господин Посол, — сказал он. — Я бы хотел...
— Вы бы хотели! Я вас уничтожу, вы, молокосос, хулиган! Вы понимаете...
— Пожалуйссста...
Переводчик остановился рядом с Ретифом.
— Приношу свои извинения, — сказал Посол Спредли, вытирая вспотевший лоб. — Мои глубочайшие...
— Замолчите, — сказал Ретиф.
— Ч-ч-ч-что?!
— Не извиняйтесь, — пояснил Ретиф.
П'Туа указал рукой.
— Пожалуйссста, всссе идти сссюда...
Ретиф повернулся и пошел вслед за ним.
Та часть стола, к которой их препроводили, была покрыта вышитой белой скатертью, уставлена блюдами из тонкого фарфора. Уиллы, уже сидевшие за этим столом, поднялись, и среди несмолкаемых разговоров, потеснились, давая место землянам. Одетые в черное уиллы в конце стола сомкнули ряды, чтобы заполнить пустующие места. Ретиф уселся, глядя на расположившегося рядом Маньяна.
— Что здесь происходит? — спросил Второй Секретарь.
— Нам подали собачью пищу, — сообщил Ретиф. — Я подслушал одного уилла. И они усадили нас за стол для слуг.
— Вы хотите сказать, что понимаете их язык?
— Я выучил его по пути сюда, по крайней мере в достаточной степени, чтобы...
Музыка взорвалась бряцанием фанфар, и поток жонглеров, танцоров и акробатов выбежал в центр пустого квадрата, жонглируя, танцуя и ходя колесом. Бесчисленное множество слуг разносили огромные подносы,
уставленные пищей, раскладывая ее на тарелки уиллов и землян, наливая пурпурное вино в высокие фужеры. Ретиф попробовал пищу уиллов. Она оказалась восхитительной. Продолжать беседу в наступившем гаме и шуме было невозможно. Он смотрел на представление и со вкусом ел и пил.

Ретиф откинулся на спинку кресла, довольный тем, что музыка умолкла. Последние блюда с остатками пищи были убраны, в фужеры добавлено новое вино. Утомленные артисты, наклоняясь, подбирали квадратные монеты, брошенные им обедающими. Ретиф вздохнул. Это был редкий обед. — Ретиф, — спросил Маньян, когда в зале наступило относительное затишье, — что вы говорили о собачьей пище до начала представления?
Ретиф посмотрел на него. — А разве вы не обратили внимания на то, что происходит, мистер Маньян? На систему намеренных оскорблений?
— Намеренных оскорблений! Ну, уж это вы слишком, Ретиф. У них, конечно, отсутствует наше понятие вежливости, они толпятся в дверях и всякое такое, но...
Он неуверенно посмотрел на Ретифа.
— В космопорту нас заставили ожидать в камере для хранения багажа. Затем привезли сюда на мусоровозе.
— Мусоровоз?
— Конечно, символический. Нас провели через служебный вход и предоставили комнатушки в том крыле здания, где располагаются слуги. Затем нас усадили в самом конце стола, где располагаются местные кули.
— Не может этого быть! Вы, наверное, ошибаетесь! Ведь в конце-концов — мы делегация Земли — уиллы не могут не осознавать нашего могущества.
— Вот в этом-то и дело, мистер Маньян. Но...
Грохнули цимбалы и музыканты принялись играть с новой силой. Шесть высоких уиллов в шлемах выбежали на центр зала, разбились на пары и устроили представление, полу-танцуя, полу-сражаясь. Маньян дернул Ретифа за рукав: губы его шевелились. Ретиф покачал головой. Никому не удавалось разговаривать под уиллский оркестр, играющий в полную силу. Ретиф медленно потягивал красное вино и смотрел на представление.
Несколько неуловимо быстрых движений, и двое танцующих упали, а их партнеры повернулись друг к другу и продолжали танец-битву между собой, предварительно исполнив ритуал вызова на бой: затупленные сабли звенели друг о друга; вскоре упали еще двое уиллов. Это был бешеный танец. Ретиф смотрел во все глаза, забыв о бокале с вином.
Последние уиллы приближались и отступали, поворачивались, делали ложные выпады и парировали удары. А затем одни из них поскользнулся и упал, стукнувшись об пол шлемом, а второй, высоченный и мускулистый, завертелся в сумасшедшем танце под еще более громкий вой труб, в то время, как на пол посыпались монеты, а затем замер перед небольшим столом, поднял вверх саблю и сильно ударил ею прямо по белой скатерти перед разодетым, в кружевах, уиллом. Раздался звон цимбал, и музыка замолкла.
В полной тишине воин-танцор уставился через стол. С криком сидящий уилл вскочил на ноги и поднял вверх руку со сжатым кулаком. Танцор наклонил голову, положил свои руки на шлем и возобновил танец под вновь начавшуюся музыку. Богато одетый уилл небрежно помахал рукой, швырнул на пол горсть монет и вновь уселся за стол.
Теперь танцор остановился перед покрытым парчой столом — и вновь музыка резко оборвалась, когда его сабля опустилась перед толстым уиллом в причудливой, украшенной серебром одежде. Уилл, который получил вызов, поднялся на ноги, поднял кулак, и вновь танцор наклонил голову и положил
руки на шлем. Зазвенели монеты, и танец продолжился.
Он кружил по залу, вращая саблей, делая руками символические движения. Затем, внезапно, он оказался перед Ретифом, возвышаясь над ним, высоко занеся саблю над головой. Музыка умолкла и в мгновенно нависшей тишине тяжелая сабля со свистом рассекла воздух и опустилась на стол с таким грохотом и силой, что тарелки запрыгали, угрожая свалиться на пол.
Глаза уилла смотрели прямо на Ретифа. В тишине ясно было слышно, как икнул подвыпивший Маньян.
Ретиф отодвинул стул.
— Спокойно, мой мальчик, — мужественным голосом произнес Посол Спредли.
Ретиф встал — уилл на целый дюйм превышал его рост в шесть футов три дюйма. Движением, слишком быстрым для того, чтобы его мог заметить человеческий глаз, Ретиф протянул руку и ухватился за рукоять сабли, одновременно выкручивая ее в сторону и вырывая из рук уилла, в ту же секунду занося над головой и опуская вниз по сверкающей дуге. Уилл мгновенно пригнулся, отпрыгнул назад и схватил одну из сабель, оброненных другими танцорами и валявшихся на полу.
— Остановите этого сумасшедшего, — взвыл Спредли.
Ретиф перепрыгнул через стол, скидывая по дороге хрупкую фарфоровую посуду.
Пританцовывая, уилл отступил назад, и только тогда оркестр заиграл в полную силу, с визгом свирелей и сумасшедшей дробью барабанов.
Не делая никакой попытки следовать прихотливой мелодии уиллского болеро, Ретиф наступал на уилла, делая резкие выпады тупой саблей, неутомимо преследуя его по залу. Положив левую руку на бедро, Ретиф
отвечал ударом на удар, все время тесня своего противника. Уилл забыл о той роли, которую исполнял. Позабыв о танце и музыке, он принялся биться уже не на шутку, делая выпады, нанося удары, парируя.
Теперь они уже стояли нога к ноге, и звон шел от бешено мелькавших в воздухе сабель. Уилл отступил на шаг, на два, затем чуть отклонился в сторону, ведя Ретифа за собой все дальше, дальше...
Ретиф сделал ложный выпад, затем от души нанес удар плашмя по серому черепу. Уилл покачнулся, сабля его упала на пол. Ретиф отступил в сторону, когда уилл начал падать, с грохотом рухнув на пол.
Оркестр смолк в последнем вздохе свирелей. Ретиф перевел дыхание и вытер лоб.
— Немедленно подойдите ко мне, вы, молодой глупец! — хрипло позвал Посол Спредли.
Ретиф крепче ухватился за саблю, повернулся, посмотрел на устланный парчой стол. Он пошел через зал. Уиллы сидели как парализованные.
— Ретиф, нет! — взвыл Спредли.
Ретиф подошел прямо к Его Величеству Ф'Кау-Кау-Кау, остановился, поднял саблю над головой.
— Только не Главу Государства, — простонал кто-то из земной миссии.
Ретиф резко опустил саблю вниз. Тупое лезвие пробило парчу, застряв в твердом дереве стола. Стояла мертвая тишина.
Его Великолепие Ф'Кау-Кау-Кау поднялся на ноги — семь тучных серых футов уилла. С выражением на широком лице, непонятном для глаз землянина, он поднял вверх сжатый кулак, похожий на окорок, увешанный бриллиантами. Ретиф замер на долгое-долгое мгновение. Затем он грациозно наклонил
голову и приложил кончики пальцев к своим вискам. Позади него раздался грохот — Посол Спредли свалился со стула в полуобморочном состоянии. Затем Его Великолепие Ф'Кау-Кау-Кау взревел и потянулся через весь стол, распахивая свои объятия землянину, а оркестр обезумел. Серые руки помогли Ретифу перебраться через стол, стулья были раздвинуты, освобождая место Ретифу рядом с Ф'Кау-Кау-Кау. Слуга подставил кресло. Ретиф уселся, взял в руки высокий фужер угольно-черного вина, всунутый его соседом, чокнулся с
Его Великолепием, выпил.
— Пиршество кончается, — сказал Ф'Кау-Кау-Кау. — А теперь, я и ты, Ретиф, должны устроить Совет.
— Это большая честь для меня, Ваше Величество, — сказал Ретиф. — Я должен оповестить об этом моих коллег.
— Коллег? — переспросил Ф'Кау-Кау-Кау. — Вести переговоры — дело предводителей. Кто осмелится говорить за короля, если у него еще есть язык?
— Путь уиллов мудр, — сказал Ретиф.
Ф'Кау-Кау-Кау залпом опустошил квадратную кружку розового пива.
— Я буду иметь дело с тобой, Ретиф, как с наместником, раз ты говоришь, что король ваш стар, а расстояние между планетами велико. И никакие мелкие сошки не будут мешать нашим с тобой переговорам.
Он усмехнулся уиллской усмешкой.
— А потом мы будем веселиться, Ретиф. Стул Совета тверд, а ждущие девицы восхитительны — это приводит к быстрому соглашению.
Ретиф улыбнулся.
— Ваше Великолепие — сама мудрость.
— Естественно, каждое существо предпочитает особей своего вида, —
сказал Ф'Кау-Кау-Кау.
Он рыгнул. Наше Министерство Культуры импортировало несколько земных девиц для развлечений, говорят, образцы экстра-класса. По крайней мере, у них очень большие и толстые — как вы их там называете...
— Ваше Великолепие очень предусмотрительны, — сказал Ретиф.
— Так пойдем же, Ретиф. Может быть я тоже поразвлекаюсь с одной из ваших землянок. Изредка, я не прочь заняться извращениями.
Ф'Кау-Кау-Кау ткнул локтем Ретифа под ребро и зашелся смехом.
Идя рядом с Ф'Кау-Кау-Кау к двери и проходя мимо стола, покрытого простой полотняной скатертью, Ретиф услышал голос Посла Спредли.
— Ретиф, — сказал он, — будьте любезны, принесите свои извинения и подойдите ко мне. Я желаю сказать вам несколько слов.
Тон его голоса был ледяным. Маньян стоял позади него, икая.
— Я прошу простить меня за кажущуюся грубость, господин Посол, — сказал Ретиф. — У меня сейчас нет времени объяснить...
— Грубость! — взвыл Спредли. — Нет времени, вот как? Разрешите мне сказать вам...
— Будьте любезны, говорите тише, господин Посол, — сказал Ретиф. — Положение все еще очень деликатное.
Спредли задрожал, рот его раскрылся. Наконец он обрел голос: — Вы... вы...
— Молчать! — отрезал Ретиф.
Спредли посмотрел в лицо Ретифа, какое-то мгновение не в состоянии оторвать взгляда от его серых глаз. Он закрыл рот и сглотнул слюну.
— У уиллов, кажется, создалось впечатление, что я — руководитель всей делегации, — сказал Ретиф. — Нам придется поддержать в них это заблуждение.
— Но... но... — заикаясь, произнес Посол Спредли.
Затем он гордо выпрямился.
— Это — последняя капля, — хрипло прошептал он. — Я — Чрезвычайный Посол Земли, Полномочный Министр. Маньян сообщил мне, что нас намеренно и непрерывно подвергали оскорблениям с момента нашего прибытия; заставляли ожидать в камере хранения багажа, перевозили в мусоровозе, отвели помещение вместе со слугами, предложили помои в качестве обеда. А теперь я и мои старшие помощники брошены на произвол судьбы, нам не оказывают ни малейшего внимания, в то время как этот... этот... эта кау-кавая особа разговариваетс... с...
Голос Посла Спредли пресекся.
— Может быть, я несколько поторопился, Ретиф, пытаясь сдерживать вас. Оскорбление местных богов и опрокидывание стола довольно-таки крайние меры, но ваше поведение было, возможно, частично оправдано. Я готов отнестись к вам снисходительно.
Он скосил на Ретифа один ярко горящий глаз.
— А сейчас я удаляюсь отсюда, мистер Ретиф. Я не собираюсь подвергаться еще раз этим личным...
— Ну, хватит, — резко произнес Ретиф. — Мы заставляем Его Великолепие ждать.
Лицо Спредли налилось кровью.
Маньян, наконец, прекратил икать и обрел дар речи:
— Но что вы собираетесь предпринять, Ретиф?
— Я собираюсь завершить заключение этого договора, — сказал Ретиф.
Он протянул Маньяну свой пустой фужер.
— А сейчас сядьте и создавайте впечатление общей гармонии.

За роскошным столом, в дипломатической каюте, на борту орбитального звездолета, принадлежащего Дипломатическому Корпусу, Посол Спредли с поджатыми губами и свирепым выражением лица глядел на Вице-Консула Ретифа.
— Далее, — сказал он, — вы выказываете полное отсутствие понимания дисциплины Корпуса, уважения, которое следует оказывать вашим старшим товарищам, как и полное отсутствие элементарной вежливости. Ваши отвратительные манеры, вспышки ничем не оправданного насилия и почти не поддающаяся никакому описанию наглость в превышении власти, делают ваше дальнейшее пребывание в Дипломатическом Корпусе Земли, как офицера и агента, невозможным. А следовательно, моим печальным долгом будет
рекомендовать, чтобы вас немедленно...
Раздался приглушенный звонок коммутатора. Посол откашлялся, прочищая горло:
— Да?
— Сообщение из Штаб-Квартиры Сектора, господин Посол, — сказал голос.
— Да, я слушаю, — отрезал Спредли. — Читайте, но только самое главное.
— Поздравляем с беспрецедентным успехом вашей миссии. Условия соглашения, переданного вами — самое благоприятное решение труднейшей сиенианской ситуации, которое создаст основу дружественных отношений между Земными Штатами и Империей Уиллов. Вам и вашим коллегам объявляется
глубочайшая благодарность за великолепно проделанную работу. Подписано: Помощник Заместителя Секретаря Стернвиллер.
Спредли нетерпеливо отключил коммутатор. Он стал перебирать бумаги на столе, потом бросил на Ретифа резкий взгляд:
— Внешне, гммм... сторонний наблюдатель, может придти, конечно, к заключению, что... эээ... результаты, достигнутые несмотря на эти... гммм... невероятные методы, оправдывают... эээ... их.
Посол улыбнулся печальной, мудрой улыбкой.
— Однако, это далеко не так, — сказал он. — Я...
Опять прозвучал мягкий звонок коммутатора.
— Ах, чтоб тебя, — пробормотал Спредли. — Да?
— Прибыл мистер Т'Каи-Каи, — сказал голос. — Что...
— Немедленно пригласите его войти.
Спредли посмотрел на Ретифа.
— Правда, у него всего два слога, но я попытаюсь исправить это ложное впечатление, добиться улучшения...
Два землянина молча ожидали, пока не услышали, как Министр протокола уиллов постучал в дверь.
— Надеюсь, — сказал Посол, — что вы воздержитесь от того, чтобы воспользоваться преимуществом вашего не совсем обычного положения.
Он посмотрел на дверь.
— Войдите.
Т'Каи-Каи вошел в комнату, бросил взгляд на Спредли, потом повернулся, приветствуя Ретифа на разговорном уиллском языке. Он обогнул стол, остановившись за стулом Посла, движением руки приказал ему встать и удобно уселся.
— А у меня для вас небольшой сюрприз, Ретиф, — сказал он на земном языке. — Я лично воспользовался той обучающей машиной, которую вы были настолько добры, что ссудили нам.
— Вот и прекрасно, — сказал Ретиф. — Я уверен, что мистеру Спредли будет небезинтересно послушать наш разговор.
— Пусть его слушает, — милостиво согласился уилл. — Я ведь сейчас с неофициальным визитом.
Он с любопытством оглядел комнату.
— Как просто вы украшаете свое помещение, но в этом есть свое суровое очарование.
Он рассмеялся уиллским смехом.
— О, вы странные особи, земляне. Вы нас всех поразили. Знаете ли, ведь всякие ходили слухи. Могу сообщить вам, между нами, конечно, что до знакомства, мы считали вас дуркополовинными.
— Полудурками, — безжизненно поправил Спредли.
— Такое самообладание! Какое удовольствие вы доставили тем из нас, таким, как я, например, по достоинству оценившим ваше понимание протокола. Такая тонкость! Как искусно вы игнорировали каждый наш ход, как
изумительно избегали при этом прямых конфронтаций! Теперь-то я могу сказать, что среди нас были и такие — бедные дурачки — которые считали, что вы совершенно не разбираетесь в этикете. Как восхищены были мы,
профессионалы, которые в полной мере могли оценить вашу виртуозность, когда вы начали приводить свой план в исполнение, опрокинув этот стол с кошачьей пищей! После этого одно удовольствие для нас было сидеть и ждать, в какой же форме вы выразите свое почтение.
Уилл гостеприимно распахнул свой портсигар с оранжевыми сигаретами, затем засунул одну из них в ноздрю.
— Должен признаться, что даже я не надеялся на то, что вы так почтите наше Великолепие. О, какое это наслаждение иметь дело с друзьями-профессионалами, понимающими значение протокола.
Посол Спредли попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип.
— Этот человек простудился, — сказал Т'Каи-Каи.
Он с сомнением посмотрел на Спредли.
— Стойте дальше, мой милый, я очень легко заражаюсь.
Есть одно небольшое дело, с которым я счастлив покончить прямо сейчас, мой дорогой Ретиф, — продолжал Т'Каи-Каи.
Из своей папки он вытащил какой-то большой документ.
— Его Великолепие тверд в своем решении, что никто, кроме вас, не будет аккредитован здесь. У меня с собой решение нашего правительства, подтверждающее ваше назначение земным Генеральным Консулом на нашей планете. Мы будем ждать вашего возвращения с нетерпением, Ретиф.
Ретиф посмотрел на Спредли.
— Я уверен, что Корпус даст свое согласие, — сказал он.
— Тогда я пойду, — сказал Т'Каи-Каи. — Возвращайтесь поскорее, Ретиф. Вы еще много чего не видели в великой Империи Уиллов.
Он по-уиллски подмигнул.
— Вместе, Ретиф, мы испытаем много веселых и интересных приключений.

ДИНОЗАВР

Когда Ретиф расплатился с перевозчиком и поднялся на причал, второй секретарь посольства Маньян с трудом протолкался через толпу, собравшуюся у входа в ограду королевской резиденции. Его узкое лицо пылало от внутреннего напряжения.

— Вот вы где! — закричал он, заметив своего подчиненного. — Я разыскиваю вас повсюду! Посланник Пинчботтл будет вне себя от ярости!..

— Что это у вас на голове? — Ретиф разглядывал дряблый воздушный шарик унылого желтого цвета, свисавший над левым ухом Маньяна.

Маньян скосил глаза на разноцветный помпон, подпрыгивающий при каждом движении, пучок развевающихся замызганных перьев и болтающуюся связку длинных грязных шнурков — все это крепилось к его голове при помощи розовой ленты сомнительной чистоты, завязанной под подбородком.

— Это же церемониальный головной убор на Рокаморре, вот, возьмите, — он порылся в своей форменной фиолетовой визитке, вытащил связку резиновых шариков и перьев и протянул их Ретифу. — Это для вас, напяльте их сейчас же. Боюсь, несколько перьев помялось…

— Где Посланник? — прервал его Ретиф. — Я должен ему кое-что сообщить.

— Вы должны будете много кое-чего сообщить ему, — перебил Маньян. — Включая и то, почему вы на полчаса опоздали на церемонию вручения верительных грамот!

— Ага! Вот он с членами миссии направляется ко дворцу. Извините, мистер Маньян… — Ретиф, расталкивая толпу, бросился к широкой входной арке в высоком кубическом строении в дальнем конце двора. Длинноногий, с коротким туловищем, без всяких признаков шеи и с огромными плоскими ступнями абориген, одетый в изысканный костюм из кружев и оборочек, с пикой в руке, величественным жестом разрешил ему пройти.

В нескольких ярдах отсюда Посланник и члены его миссии стояли в тусклом полумраке перед аляповатой картиной из светящегося пластика, раскрашенной в слизисто-зеленый, диспептически-розовый и цирротически — желтый цвета.

— …классический дипломатический ход, — говорил Пинчботтл. — Хотел бы я посмотреть на физиономии наших коллег с планеты Гроуси, когда они узнают, что мы их обскакали!

— Мистер Посланник… — начал Ретиф.

Пинчботтл резко обернулся, с минуту стоял уставившись в точку над поясной пряжкой Ретифа, затем дернул шарообразной лысой головой и окинул холодным взглядом своего подчиненного.

— Сколько раз я предупреждал вас, чтобы вы оставили свою привычку бесшумно подкрадываться сзади! — взвизгнул он. — В моем присутствии топайте ногами, когда входите!

— Мистер Посланник, я бы хотел…

— Избавьте меня от перечисления всего того, чего вы хотите или не хотите, мистер Ретиф! Церемония вот-вот начнется… — он повернулся, обращаясь к более широкой аудитории. — Джентльмены! Я надеюсь, вы все можете засвидетельствовать, как умело я выдерживал протокол с момента нашего прибытия на Рокаморру сегодня утром. Прошло не более шести часов, а мы уже почти добились статуса первой дипломатической миссии, когда-либо аккредитованной на этой планете! Планете — не мне напоминать вам об этом — которая славится наиболее энергичной коммерческой активностью и неослабевающей враждебностью к дипломатам. И все-таки я…

— Прежде чем продолжить все это дальше, мистер Посланник, — вмешался Ретиф, — я думаю…

— Позвольте напомнить вам, сэр! — повысил голос Пинчботтл. — Сейчас говорю я! О предмете чрезвычайной важности, а именно — о себе! То есть о моем… э-э вкладе в историю дипломатии.

Пара одетых в широкие мантии рокаморранцев засуетились вокруг землян, размахивая вычурными канделябрами, из которых валили клубы едкого красного и зеленого дыма. Туземцы принимали различные причудливые позы, громкими голосами нараспев произносили непонятные ритуальные заклинания, затем отступили назад. Один из них указал тонким многосуставчатым пальцем на Ретифа и издал звук, похожий на звук пилы, проведенной по натянутой басовой струне виолончели.

— Где ваш головной убор, Ретиф? — прошипел Пинчботтл.

— У меня его нет, и я вот что хотел сказать вам…

— Немедленно наденьте! И становитесь на свое место в моем эскорте! — угрожающе проскрипел Посланник, следуя по пятам за местными официальными лицами.

Маньян, подоспевший к этому моменту, возбужденно замахал перьями.

— Не обращайте внимания на то, что они слегка поломались! Надевайте — и все!

— Оставьте это! — отмахнулся Ретиф. — Мне они не понадобятся.

— Что вы хотите этим сказать? Мы все должны носить это...

— Только не я. Я не буду участвовать в церемонии. И советую вам…

— Грубейшее нарушение субординации! — ахнул Маньян и поспешил следом за Посланником. Два высоких стражника выступили вперед, чтобы воспрепятствовать не имеющему официального головного убора Ретифу следовать дальше.

2

Это была весьма колоритная церемония, которая включала в себя энергичную порку дипломатов вполне реальными розгами, погружение в бассейн, вода в котором, судя по выражению окунавшихся лиц, была значительно холоднее, чем бодрящий утренний ветерок. Заканчивалось все это быстрой пробежкой вокруг огражденной территории резиденции — десять кругов, — во время которой запыхавшихся землян подгоняли местные сановники, размахивавшие бичами и скакавшие вприпрыжку позади них. Ретиф, наблюдая за происходящим с удобной позиции среди зевак за линией ограждения, выиграл десять кредитов в местной валюте, поставив на главу миссии, чью спортивную форму он оценил значительно выше, чем у остальных коллег по финальному забегу.

Под звон глухо звучащего гонга рокаморранцы согнали вместе тяжело дышавших землян и прочли им по длинному свитку речь. Затем маленький абориген выступил вперед, неся на пурпурной бархатной подушке с вышитыми буквами «МАМА» длинный шестифутовый меч — земного происхождения, как отметил про себя Ретиф.

Высокий рокаморранец в розовато-лиловом и красновато-коричневом одеянии выступил вперед и поднял меч. Посланник отшатнулся, пробормотав: «Послушайте, милейший…», но тут же был водворен обратно на место. Носитель меча торжественно опоясал дородную фигуру дипломата украшенной бисером перевязью и прикрепил к ней ножны.

Затем наступило молчание. Местные аборигены уставились на земного эмиссара.

— Маньян, вы отвечаете за протокол. Что мне по-вашему, теперь следует делать? — пробормотал Посланник уголком рта.

— Я бы порекомендовал сейчас вашему превосходительству отвесить… э… легкий поклон, после чего мы все повернемся и уйдем, пока они не придумали еще новых пыток…

— Ол райт, ребята, все вместе, — хрипло прошептал Пинчботтл. — Налево кру-у-гом!

Маньян охнул, получив во время выполнения этого маневра чувствительный удар ножнами по ноге. Затем они торжественно удалились во главе с Посланником, который, гордо выпрямившись во весь свой, увы, далеко не внушительный рост — он едва достигал пяти футов — важно шествовал впереди, вычерчивая за собой острием меча дорожку в пыли. Из толпы туземцев доносились веселые возгласы, которые быстро слились во всеобщий радостный крик. Аборигены оживленно хлопали землян по плечам, предлагали им ароматизированные сероводородом наркотические сигаретки, протягивали фляжки с зеленоватой жидкостью. Вся церемония вылилась во всеобщее ликование.

Ретиф, протиснувшись через толпу, перехватил Посланника, который с трудом пробирался среди возбужденных аборигенов.

— А-а-а, Ретиф! — прорычал тот. — Отсутствовали во время процедуры, я заметил! Всю дорогу сюда только и знали, что сидели, как сыч, у себя в каюте, а теперь бойкотируете свои официальные обязанности! Явитесь ко мне, как только я пристрою это великолепное символическое оружие, которого я был удостоен!..

— Как раз об этом я и хотел сказать, мистер Посланник. Это оружие отнюдь не символическое. От вас ожидают, что вы примените его по назначению.

— Что? Употребить по назначению? Мне? — Пинчботтл кисло усмехнулся. — Я повешу его на стене как символ…

— Быть может потом, сэр, — перебил Ретиф. — сегодня вам предстоит с ним поработать.

— Поработать?..

— Мне кажется, вы неправильно поняли смысл церемонии. Рокаморранцы ничего не смыслят в дипломатии. Они думают, что вы прибыли сюда для того, чтобы помочь…

— Так оно и есть, — фыркнул Пинчботтл. — А теперь посторонитесь и пропустите меня!

— …поэтому они ожидают, что вы выполните свое обещание.

— Обещание? Какое обещание?

— В этом и заключалась церемония! У рокаморранцев сейчас крупные неприятности, и вы обещали избавить их от этих неприятностей.

— Разумеется! — решительно кивнул Пинчботтл. — Я уже запланировал проведение экономического обследования.

— Это совсем не то, мистер Посланник. Тут поблизости разгуливает на свободе девяностофутовый динозавр по имени Грундертуш…

— Динозавр?.. — голос Пинчботтла сорвался на визгливой ноте.

Ретиф кивнул утвердительно.

— Вы только что поклялись убить его завтра до захода солнца…

3

— Послушайте, Ретиф, — озадаченно спросил первый секретарь Уоффл, — как это вам удалось понять суть церемонии, которая велась на этом варварском местном жаргоне?

— Я и не понял — они болтали чересчур быстро. Но я успел немного познакомиться с их языком по дороге сюда, изучая его по магнитофонным записям, и сегодня имел приятную беседу с переводчиком…

— Я откомандировал вас позаботиться о помещении и обслуживающем персонале, а не болтать со всяким местным сбродом! — раздраженно фыркнул Пинчботтл.

— Но должен же я был как-то изъясняться, арендуя помещение. Местные жители не понимают языка жестов.

— Дерзите, мистер Ретиф? Можете считать себя временно отстраненным от должности.

Группа рокаморранских чиновников приблизилась к ним в сопровождении колонны копьеносцев, невозмутимых и грозных в своих зеленых чешуйчатых нагрудниках и наколенниках.

— Да, вот еще что, — добавил Пинчботтл. — прежде чем вы отправитесь под домашний арест, мистер Ретиф, объясните этим деятелям, что мы вряд ли сможем быть им полезны в деле уничтожения этого… э… чудовища.

Тем не менее я полагаю, что могу обещать им небольшую библиотечку службы информации, отлично укомплектованную последними брошюрами ДКЗ (Дипломатического Корпуса Земли).

Один из рокаморранцев выступил вперед и слегка поклонился, обращаясь к посланнику:

— Досточтимый сэр, я имею удовольствие быть Хаккопом, переводчиком ротовых звуков землян, выученных от целой кучи немецких, японских и еврейских землян-торгашей. Мы с ними разводили приятные тары-бары еще до того, как вы, ребята, брякнулись на на наше побережье…

— Ах, вот как! Жаль, что вас не было рядом во время церемонии. Теперь мы разберемся во всем этом недоразумении!

Посланник бросил на Ретифа уничтожающий взгляд.

— Я слышал… э… про какого-то динозавра, который… ха, ха! — бродит по окрестностям…

— Да, да, досточтимый сэр! Чертовски удачно вы, ребята, попали сюда при данных обстоятельствах!

Пинчботтл нахмурился.

— Пожалуй, лучше будет, если я сразу разъясню нашу позицию, просто на случай какой-нибудь грубой ошибки в переводе. Разумеется, я аккредитован Дипломатическим Корпусом Земли как Чрезвычайный Посланник и Полномочный Министр при вашем правительстве, наделенный неограниченными правами для…

— Гикк! С таким громким титулом вы, конечно не можете сплоховать! Возьмите наших ребят для подмоги, или вы сами справитесь с Грундертушем, чтобы отхватить побольше славы?

— Эй! Послушайте — я же дипломат! Моя миссия состоит в том, чтобы помочь вашей бедной отсталой нации…

— Да, да — правильный жест межпланетного правительства!

— Минуточку, — Пинчботтл выпятил нижнюю губу и направил указующий перст в небеса. — Я осуществляю свои функции при помощи слов и документов, сэр, а не физическими действиями! То есть я уполномочен обещать вам все, что посчитаю нужным и полезным, но выполнение всего этого я оставляю людям более низкого ранга.

— На этом конце Галактики друг сказал — друг сделал…

— Конечно! Я свяжусь с сектором Главного Штаба не позже следующего месяца, когда вернется мой корабль. Думаю, кое-что можно будет устроить.

— Грундертуш злодействует сейчас! Нельзя ждать будущего месяца! У вас есть настоящий меч — японская фирма — и Вы убиваете Грундертуша!

Нижняя челюсть Пинчботтла задрожала.

— Сэр! Вы забываетесь! Я — Посланник Земли, а не проклятый забойщик скота!

— Ты, парнишка, нарушаешь рокаморранскую традицию номер шесть — ноль

— два, которую выдал пару часов назад досточтимый Совет Старикашек!

Пинчботтл отстегнул меч и отшвырнул его в сторону. Ретиф, моментально нагнувшись, поймал его на лету, прежде чем он упал в грязь. Посланник Пинчботтл, скрестив руки на груди, свирепо сверкнул глазами на рокаморранца.

— Позвольте мне заявить здесь, немедленно и без оговорок, что ни с каким динозавром я сражаться не намерен!

Лицо Хаккопа сморщилось, словно ком сырой глины.

— Это окончательное решение?

— Именно так, сэр!

Переводчик повернулся к копьеносцам и произнес несколько слов на горловом рокаморранском языке. Те сомкнулись и направили копья на четырех дипломатов, которые принимали участие в церемонии принятия клятвы.

— Послушайте, что здесь происходит? — воскликнул Посланник.

— Похоже, сэр, что они забирают вас в местную каталажку, — сказал Ретиф.

— Они не имеют права! А вас почему не трогают?

— Я ведь не давал клятвы…

— Ты, парнишка, двигай вперед, — произнес Хаккоп, глядя на Посланника. — Рокаморре некогда возиться с нарушителями присяги!

— Простите, сэр! — заблеял первый секретарь. — Как долго мы будем находиться в заключении?..

— Один день! — ответил Хаккоп нехорошо улыбаясь.

— Ну, это еще не так плохо, Ваше превосходительство, — заметил Маньян. — Мы можем провести время, обдумывая свое алиби, — я, конечно, имею в виду составление донесения в главный штаб с изложением всех обстоятельств этой, с позволения сказать, дипломатической победы наоборот.

— Завтра, — рявкнул Пинчботтл. — завтра, милейший, могу вас в этом заверить, я предприму решительные шаги…

— Я имею удовольствие сомневаться в этом, вероломный обманщик! — резко оборвал Посланника Хаккоп. — Ведь чертовски трудно делать шаги с отрубленной головой?..

4

Посланник Пинчботтл сердито смотрел на Ретифа через зарешеченное окно тюремной камеры.

— Я считаю вас, сэр, полностью ответственным за то, что вы своевременно не сообщили мне об этом варварском обычае! Надеюсь, вы установили связь с кораблем и потребовали его немедленного возвращения!?

— Боюсь, что нет, сэр. У местного передатчика нет нужных диапазонов.

— Вы в своем уме!? Это значит… — тут Пинчботтл обессиленно повис на перекладинах решетки. — Ретиф, они же снимут с нас головы… — простонал он.

Отряд рокаморранцев с копьями вывернул из-за угла и промаршировал к двери камеры землян. Хаккоп достал массивный ключ.

— Ну, что, парнишка? Ты готов принять участие в экзекуции?

— Минуточку, — вмешался Ретиф. — они же обещали убить Грундертуша к завтрашнему заходу солнца. У нас есть в запасе еще целый день.

— Верно. Только отрубление головы у нас всегда делают после обеда. Так выгоднее: больше зрителей по кредиту за вход.

Ретиф покачал головой.

— В высшей степени незаконное действие. Казнь нескольких дипломатов вещь вполне естественная, но она должна проводиться в соответствии с протоколом, иначе вам на голову свалится эскадра Объединенных сил по поддержанию мира еще до того, как вы успеете произнести «вмешательство во внутренние дела».

— Мм… Пожалуй, ты прав, землянин. О'кей, отложим это на завтрашний вечер. Будет казнь при факелах: очень красиво!

— Ретиф! — Маньян задыхаясь протиснулся к решетке и с мольбой посмотрел на него. — Неужели нет способа предотвратить эту ужасную судебную ошибку?

— Способ один: ты, парнишка, передумай и убей Грундертуша, — весело сказал Хаккоп.

Ретиф задумался.

— А что, эти джентльмены обязаны лично выполнить работу?

— Обязательно! Я не могу допустить, чтобы этот героический акт сделал любой Том, Жорж или Мейер. К тому же уничтожители Грундертуша не просто национальные герои. Они получают много-много прохладительного, а также зелененькие бумажки!

— Что вы на это скажете, сэр? — обратился к шефу Уоффл. — Придется пойти, а? Терять нам, пожалуй, нечего…

— Но как? Не могу же я убить чудовище, швырнув в него папку с отчетами?

— Может быть, выкопать яму, и пусть он в нее провалится?

— А вы имеете представление, каких именно размеров понадобится яма, чтобы причинить хоть маленькую неприятность девяностофутовой рептилии, вы, идиот?

— Предположим, Посланнику будет оказана некоторая помощь, — решил вмешаться Ретиф. — Это не будет расходиться с правилами?

Хаккоп насторожился, склонив набок свою лягушачью голову.

— Это хороший вопрос. Должен проверить в Министерстве традиций.

— Я бы с радостью помог, конечно, — тот час же заявил Маньян. — да только вот этот мой проклятый кашель… — он судорожно сглотнул.

— Именно — кха, кха! — подхватил Уоффл. — Наверное, сырой воздух, сквозняки, все эти каналы…

— Но Вы освободите их из тюрьмы, чтобы они могли обследовать район действий и составить хоть какой-нибудь план операции? — спросил Ретиф.

— Нет, — покачал головой Хаккоп. — Нарушители клятвы попадают в карцер по приказу Большого Начальника. И освобождать можно только через него. Но буду рад навести справки по этому вопросу после тихого часа.

— Когда же это будет?

— Тихий час завтра после обеда. Карлик-с-блестящей-головой и его друзья как раз будут иметь время, чтобы выкинуть какой-нибудь номер до начала представления.

— Но как же мы можем убить динозавра, сидя здесь взаперти? — возмутился Пинчботтл.

— Надо было подумать об этом до того, как нарушить присягу, — живо ответил Хаккоп.

— Интересный вопрос, правда? Стоит поломать головы, пока они совсем не слетели.

5

На улице Ретиф отвел Хаккопа в сторонку.

— Не думаю, чтобы нашлись какие-нибудь возражения против того, чтобы я тут немного поосмотрелся? Хотелось бы увидеть, как выглядит это чудовище.

— Конечно, делай что хочешь. За осмотр Грундертуша денег не берут, смотри в любое время, бесплатно — только деньги надо на дорогу.

— Понятно. Вряд ли Вы дадите мне официального проводника…

— Верно. Рокаморранцы очень скупые, ничего не дают, особенно иностранцам.

— Но у меня только мелочь в кармане. Полагаю, Вы не оплатите мне чек?

— Смотри-ка, опять угадал! Ловко же это у тебя получается, землянин. Ты, наверное, всегда выигрываешь пари?

— Что же со мной будет, когда кончатся деньги?

— Ага, не догадался, испортил репутацию! Ладно, так и быть, подскажу: когда кончатся деньги, ты сразу попадаешь в рабство.

— Да-а-а… Я чуствую, вас не особенно тревожит, будет ли устранена угроза чудовища.

— Правильно отгадал! Большие туристы приезжают, заключают пари. Больше интереса, когда есть на кого поставить. Сейчас ставка десять к одному против землян.

— А тем временем динозавр пожирает людей?

— Конечно, нескольких крестьян он уже сожрал. Но пока Грундертуш не сможет съесть меня лично, это меня не колышет, выражаясь словами великого барда.

— Шекспира?

— Нет, Эгберта Гизензеккера, одного из первых торгашей-землян, того самого, кто доставил игральные карты на Рокаморру.

— Карты и кости, вот как?

— Конечно! Ты играешь в карты, землянин? Пойдем развлечемся, оставим заботы и печали, скоротаем время до великого представления завтра вечером.

— Отличная мысль, Хаккоп! Показывай дорогу.

6

На рассвете Ретиф вышел из рокаморранского игорного притона. Он вел Хаккопа на тонкой цепочке, прикрепленной к стальному кольцу на его тонкой лодыжке. Тот послушно тащил вместительную корзину рокаморранских денег.

— Эх, Ретиф-хозяин, паршивую шутку сыграл ты со мной, сдав мне трех дам дурной репутации…

— Я, кажется, предупреждал тебя насчет моральных принципов, Хаккоп. Лучше скажи, можно ли полагаться на все те разговоры о повадках Грундертуша, которые я слышал от ваших ребят там, в кабаке?

— Конечно, Ретиф-шеф, информация первый класс!

— Ол райт! Следующая остановка — Министерство традиций. Показывай дорогу, Хаккоп.

7

Спустя час Ретиф вышел из Министерства. Он был хмур и озабочен.

— Не сказал бы, что это лучшая сделка в мире, но, пожалуй, это лучше, чем ничего.

— Надо было предложить взятку крупнее, босс.

— Ладно, справимся и так, если повезет. Мне понадобится вертолет и хороший бинокль. Организуй все это и жди меня через час у большого канала.

— Зачем ломать себе голову из-за каких-то ничтожных людишек там, в каталажке, сэнсэй? Слушай, у меня есть план: мы заключаем сделку. Ты играешь, а я околачиваюсь вокруг и подаю сигналы солнечными зайчиками при помощи специальных противосолнечных очков?..

— Дела мы обсудим потом. А теперь шевелись, пока я не заявил на тебя в Комитет по Рабовладельческим правам!

— Сию минуту, барин! Тип-топ!

Хаккоп стремглав бросился выполнять поручение, а Ретиф отправился в ближайший магазин спортивных товаров.

8

Через час Хаккоп посадил подержанный вертолет на поплавках у причала, где уже ожидал Ретиф, сидя рядом с целой горой разнообразного добра. Землянин поймал швартовый канат, подтянул легкую машину поближе к берегу, передал на борт все свои покупки и залез сам.

— Говорят, Грундертуш пасется где-то в одной-двух милях к востоку от города. Держи курс туда, попробуем его обнаружить.

Вертолет поднялся над папоротникоподобными пальмами и, набирая высоту, повернул на восток над сверкающей водной чешуей канала и куполообразными жилищами Рокаморр-сити. Там, за окраиной города, между последними участками возделанной земли и далекой полосой джунглей на горизонте, простиралось обширное болото.

— Вот он, хозяин! — подпрыгнул на сиденье Хаккоп, указывая вдаль.

Ретиф взял бинокль и с трудом разглядел массивную тушу, почти неразличимую среди высоких деревьев, поднимавшихся отдельными группами из мелкой воды болота.

— Да, великоват, ничего не скажешь. Но ведь он поедает верхушки деревьев, а говорили, что он хищник.

— Конечно, хищник, хозяин! Глупые крестьяне спасаются от него на деревьях, и Грундертушу не приходится даже нагибаться.

Вертолет приблизился к лакомящемуся динозавру футов на триста и Хаккоп принялся кружить над чудовищем, чтобы дать возможность Ретифу хорошенько разглядеть его. Гигантская рептилия, раздраженная жужжащей помехой, подняла голову с огромными челюстями и издала рев, похожий на звук исполинской трубы. Ретиф имел возможность полюбоваться впечатляющим зрелищем багровой пасти, достаточно широкой, чтобы туда мог въехать бульдозер, утыканной острыми зубами, похожими на сталактиты.

— Ничего себе, добродушный парнишка! А можно ли предугадать, куда он двинется дальше?

— Думаю, можно. Грундертуш всегда выбирает путь полегче: сначала объест как следует одну деревню, потом идет к следующей. Тут, как я понимаю, уже все закончено. Значит, после обеда он отправится дальше, к ближайшей деревне в полумиле к югу отсюда.

— Поворачивай туда!

Хаккоп снизился до высоты в пятьдесят футов и на бреющем полете повел вертолет над широким пространством мелкой воды, оставляя позади волнистую рябь и склоняющиеся под ветром от винта камыши.

— Какая тут глубина? — спросил Ретиф.

— По колено при низком отливе.

— А когда наступает отлив?

— Сегодня за час до заката.

— А грунт?

— Исключительно жидкая топкая грязь. Эй, хозяин, не хочешь ли спуститься и поваляться немного в грязи? Очень помогает от всяких болезней.

— К сожалению, мы, земляне, не земноводные.

— Ой, большие извинения, шеф! У меня и в мыслях не было намекать на расовые недостатки!

— Как думаешь, Грундертуш направится прямо по болоту?

Вертолет уже повис над глинобитными стенами ближайшей деревни. Ретиф мог наблюдать ее обитателей, занимавшихся обычными делами, по-видимому, вовсе не встревоженных своим положением очередного блюда в меню гигантского пресмыкающегося.

— Трудно сказать, хозяин. Может и свернуть, если соблазнит какой-нибудь аппетитный рыбак или компания неосторожных купальщиков.

— Сумеем ли мы здесь достать пару лодок и нанять нескольких рабочих?

— Ретиф-хозяин, у тебя столько денег, что ты можешь нанять целый город! — вздохнул Хаккоп. — Я все время вспоминаю о том предпоследнем трюке. Никак не мог предположить, что у тебя на монете два орла и ни одной решки!

— Ладно, нечего скулить после драки! — прикрикнул на него Ретиф. — Спускайся здесь, на базарной площади.

Хаккоп приземлился и кивнул в сторону растущей толпы любопытных туземцев:

— Сказать деревенщине — пошли вон, — чтобы не мешать Ретифу-хозяину делать покупки, да?

— Ни в коем случае. Они нам понадобятся. Слушай внимательно, Хаккоп, вот я что придумал…

9

После полудня Ретиф, мокрый и покрытый до самых бедер черной грязью, приказал Хаккопу приземлиться на самой северной окраине деревни — узкой полоске земли, огражденной с обеих сторон подпорными стенами из засохшей грязи. В полумиле отсюда, неуклюже переваливаясь в болоте, медленно пробирался по мелководью Грундертуш, издавая негромкие ворчащие звуки.

— Звук хорошо доносится по воде, — заметил Ретиф, обернувшись к Хаккопу. — Кажется, будто, он уже прямо над головой.

— И скоро будет, тип-топ! — предсказал Хаккоп. — Ретиф-мастер думает, что веревка через болото заставит этого большого болвана упасть и разбиться вдребезги? — Рокаморранец указал рукой на прочный дюймовый нейлоновый канат, протянутый на высоте двух футов над поверхностью воды поперек пути чудовища.

— Он сюда не дойдет, если все сработает как надо. Сколько у нас времени в запасе? Еще час?

— Смотри, хозяин, Грундертуш остановился, чтобы почесаться…

Ретиф увидел, как динозавр уселся на корточки, погрузившись в болото по самые ляжки. Затем он поднял массивную ногу, чтобы поскрести свою бронированную шкуру двухфутовыми когтями, вздымая при этом целые каскады и фонтаны болотной воды.

— Может, еще час, а может, и все полтора, до обеда, — рассудительно закончил Хаккоп.

— О'кей, давай действовать! Гони сюда тягловую команду, пусть привязывают веревку к центру каната и натягивают его в ту сторону, пока не зацепят за крюк, — Ретиф указал на прочную конструкцию, состоящую из восемнадцатидюймового бревна, торчащего из земли на высоту одного ярда, с прикрепленным на его конце рычагом.

— Ретиф-хозяин, твои смиренные рабы целый день трудились в зарослях, привязывая веревки к деревьям…

— Ничего, еще немного осталось. Как там команда зарубщиков справляется со столбом?

— Первый класс, сахиб. Почти скоро один конец будет очень острый, а на другом — зарубка…

— Как только столб будет готов, тащите его сюда. Уложите его на пару развилок, которые твои люди должны были заколотить вон там, в дне болота.

— Слишком много дел в одно время, — захныкал Хаккоп. — Бвана Ретиф имеет очень странное хобби!

— Я полетел на вертолете в город, через полчаса вернусь. Чтобы все было приготовлено точно так, как я объяснил, иначе головы полетят не только у землян!

10

Огромное бледное солнце Рокаморры со своим маленьким голубовато-белым спутником, расположившимся в непосредственной близости от светила, только что начало погружаться в величественный пурпурный и розовый закат, когда Ретиф вернулся и посадил вертолет у края мола.

— Охайо, Ретиф-сан! — окликнул его Хаккоп. — Все готово по плану. Теперь надо попадать в точку, очень быстро! Грундертуш чересчур близко, чтобы менять прицел!

— Вы только взгляните на это чудище! — ахнул Уоффл, выбираясь из вертолета. — Оно размером с Джиль-Джосский дворец, и двигается прямо в нашем направлении!

— Зачем Вы привезли нас сюда, Ретиф? — испуганно спросил Пинчботтл. Сейчас он был значительно бледнее чем обычно. — Я предпочитаю быть… э… обезглавленным, чем служить закуской этому левиафану!

— Все очень просто, мистер Посланник, — говорил успокаивающе Ретиф, ведя за собой толстого дипломата к тому месту, где рядом с готовым к действию механизмом уже стоял сияющий Хаккоп. — Вам только придется пустить в ход этот деревянный молот, чтобы спустить курок. Тот освободит канат, который сократится и метнет этот заостренный кол…

— Р… Ретиф! Вы что, не видите, что… что…

— Да, я знаю — он выглядит довольно внушительно с расстояния в сотню ярдов. Не правда ли, мистер Маньян? Но двигается он медленно. У нас еще много времени.

— У нас? Вы что, и нас собираетесь втянуть в это безумное предприятие? — возмутился оправившийся дородный эмиссар.

— Вы же слышали, что сказал Хаккоп, сэр. Вы, джентльмены, должны лично убить это животное. По-моему, я устроил все так, чтобы…

— Ооо! Шеф! — завопил Хаккоп. — Посмотрите туда! Двое пьяных отправились на рыбалку!

Ретиф быстро обернулся и увидел плоскодонку, которую толкали, весело распевая во все горло, двое нетвердо державшихся туземцев. Выведя лодку на глубину они разобрали весла и направили лодку в сторону от динозавра, так что лодка должна была проплыть в пятидесяти ярдах от него.

— Останови их, Хаккоп! Если он сейчас изменит направление, все пропало!

Хаккоп, не раздумывая, с размаху прыгнул в болото, приложил ладони ко рту и заорал. Рыбаки заметили его, весело помахали в ответ и двинулись дальше.

— Ничего не выйдет, сэнсэй. — Хаккоп зашлепал по грязи обратно к берегу. — Послушай, лучше мы с тобой уберемся отсюда, нагрянем в один городишко тут неподалеку, на другом конце архипелага, и займемся азартной игрой…

— Мистер Посланник, приготовьтесь! — крикнул Ретиф, срываясь с места.

— Я сейчас подманю его сюда. Когда я подам знак, бейте молотом по крючку, но ни секундой раньше!

Он бросился к маленькому деревянному причалу, прыгнул в стоящую там лодку, сорвал ее с привязи и быстро заработал веслами, погнав лодку в сторону Грундертуша. Ящер уже заметил рыбаков и, раскрыв пасть, нерешительно поглядывал в их сторону. Затем он издал рокочущий рев, тяжеловесно повернулся и двинулся им наперерез. Ретиф замахал веслом и закричал, преграждая ему дорогу. Гигантская тварь заколебалась, обернулась, чтобы посмотреть на Ретифа, и заревела опять. Однако после очередной вспышки веселья, сопровождавшимся громким пением и хохотом в лодке рыбаков, она снова решительно направилась к ним. Ретиф нагнулся, нашарил на дне лодки тяжелое ржавое грузило и швырнул его в Грундертуша. Грузило ударилось в необъятную кожаную грудь с громким звуком — бломм! — после чего чудовище замешкалось и уставилось левым глазом на Ретифа. Оно глядело, так и сяк поворачивая голову, словно гигантская курица, чтобы подключить к действию и правый глаз. Затем в его крохотном мозгу созрело окончательное решение: массивная лапа с чавкающим звуком поднялась из болота, и ящер шагнул к Ретифу. Тот быстрыми гребками весел погнал лодку обратно к берегу. Динозавр, раздраженный видом ускользающей добычи, прыгнул вперед, сократив расстояние на тридцать футов, и поднял такое волнение, что утлая лодчонка Ретифа запрыгала и закачалась на волнах. Ретиф, пытаясь удержать равновесие, потерял весла.

— Бонза-Ретиф! — завопил Хаккоп. — Сейчас не время валять дурака!

— Да сделайте же что-нибудь! — пронзительно заголосил Маньян.

— Он же его сожрет! — визжал Уоффл.

Динозавр прыгнул опять. Его огромные челюсти, похожие на ковш гигантского экскаватора, с треском захлопнулись на расстоянии одного ярда от лодки. Ретиф, стоя на корме, прикинув расстояние, повернулся, поднял руку и резким рубящим движением опустил ее вниз.

— Пускайте, мистер Посланник! — закричал он и прыгнул через борт.

Окаменевший Посланник Пинчботтл ошалело стоял возле пускового устройства гигантского самострела, не в силах пошевелиться. Расширенными от ужаса глазами он глядел, как Грундертуш вытянул над водой во всю длину свою двадцатифутовую шею со стекающими по ней ручьями грязи и с жутким ревом ринулся за Ретифом, который изо всех сил пытался доплыть до берега. В последнее мгновение Ретиф увернулся и нырнул влево. Озадаченный ящер снова поднял голову, чтобы осмотреться. Взгляд его остановился на группе дипломатов, столпившихся на берегу, теперь уже не более чем в пятидесяти футах от него. От этого взгляда Пинчботтл, вцепившийся в рукоятку деревянного молота, как в последнее спасение, с неподобающим его комплекции и возрасту проворством, повернулся и бросился бежать к вертолету. Трое других землян с воплями ужаса последовали за ним. Когда толстый глава миссии кенгуровыми скачками проносился мимо секретаря Маньяна, тот, как бы невзначай, вытянул ногу. Посланник запнулся и шлепнулся лицом в мягкую грязь. Молот кувыркаясь полетел в сторону. Маньян прыгнул, на лету поймал его, подскочил к пусковому крючку, размахнулся и изо всех сил ударил по рычагу.

Раздался глубокий музыкальный звук: бон-н-н! Заостренный двенадцатифутовый кол из твердого дерева выпорхнул, словно стрела из лука, брошенный тугой тетивой нейлонового каната. Грундертуш, как раз готовившийся к последнему броску на ничтожную, барахтавшуюся перед ним в грязи козявку, резко осел назад, когда гигантское копье вонзилось в его грудь, погрузившись в нее на половину своей длины. Ретиф вынырнул как раз в тот момент, когда динозавр зашатался и рухнул с чудовищным всплеском во взбаламученную воду, подняв огромную волну, которая достигла берега и залила дерущихся за место в вертолете обезумевших землян болотной грязью, перемешанной с кровью…

Пинчботтл, пошатываясь, поднялся на ноги, отплевываясь и отфыркиваясь. Когда вода спала, Маньян тяжело опустился на землю, достал из кармана носовой платок и принялся машинально вытирать грязь с отворотов пиджака, наблюдая за конвульсиями агонии смертельно раненного чудовища. Хаккоп радостно завопил и бросился в воду, чтобы помочь Ретифу выбраться на берег.

— Отличная работа, босс! Куча мяса на жаркое для целого города! Во всяком случае, прекрасная компенсация за разочарование, что не придется увидеть, как рубят головы землянам!

11

Промокая платком покрытый грязью пластрон своей рубашки, Посланник Пинчботтл снисходительно кивнул Ретифу:

— Хоть Вы и поставили меня в такое неудобное положение, молодой человек, но я рад отметить, что вы все же довели дело до относительно удачного завершения. Естественно, я в любой момент мог бы вывести из затруднительного положения и себя, и штат моих коллег, направив нужное слово по нужному адресу, но я решил, что для вас будет очень ценным практическим опытом завершить начатое вами самостоятельно.

— Эй, Ретиф-хозяин, когда будем сгонять землян в гусиный строй, чтобы надевать им на ноги цепи?

— Не думаю, чтобы это было так уж необходимо, Хаккоп.

— Что такое? Какие цепи? — Пинчботтл резко повернулся к рокаморранцу.

— Эй, послушайте, Вы, негодяй! Я убил ваше чудовище, к чему меня обманом вынудил ваш варварский закон! А теперь я требую…

— Раб не требует ничего, — резко перебил его Хаккоп. — Раб только крепко держит язык за зубами, много работает и надеется избежать побоев…

Посланник обернулся к Ретифу:

— Что, смею спросить, имеет в виду этот идиот?

— Видите ли, мистер Посланник, у рокаморранцев очень жесткие правила в такого рода делах. Однако, мне удалось с ними договориться. Давший клятву, по закону не имеет права пользоваться посторонней помощью во время выполнения взятых обязательств.

— Помощью? Какой помощью? Ах, да, я припоминаю, что вы резвились и плескались в болоте, в то время как я… э… хм… то есть член моего коллектива, хотел я сказать, уничтожил зверя!

— Верно. Но рокаморранцы считают, что каким-то образом и я тоже замешан в этом деле и, при сложившихся обстоятельствах, они согласились заменить всем вам приговор на пожизненное рабство.

— Рабство?!.

— К счастью, мне все же удалось откупить у них исключительное право на пользование вашими услугами — тем более, что ваши головы еще на плечах…

— Откупить?! Ну, в таком случае, мой мальчик, я думаю, что смогу закрыть глаза на все ваши огрехи. А теперь, будьте любезны, проследите, чтобы мой багаж…

— Боюсь, все не так просто, сэр. Мне ведь необходимо оплачивать ваше содержание, а так как я истратил все деньги, купив вас в качестве рабов…

— Пинчботтл поморщился, — …придется вам поработать, чтобы хоть как-то прокормиться до прибытия звездолета.

— Но… но… но… пройдет больше месяца…

— О'кей, земляшки, я, Хаккоп, есть главный надсмотрщик над рабы. Вы будете слушать мой команда. Первый работа — снимать жир с туша, хороший работа, кушать две недели не меньше раза в день, получать пачка сигарет раз в неделя, если не лениться…

— Но… но… Ретиф! А вы что будете делать?

— Хаккоп говорит, в двух милях отсюда пасется еще один динозавр. Если мне удастся его убить, я смогу обеспечить вас работой еще на две недели. Самое главное, продержаться до прибытия звездолета.

— Эй, Ретиф-сан! — Хаккоп подошел вплотную к землянину и стал шептать ему на ухо. — Может, лучше взять худолицый раб, Маньян, вместе с я и ты. Коротышка-дурной-глаз не простит Маньян, что подставил ножка, помешал первым залезть в геликоптер.

— Неплохая мысль, Хаккоп. Веди его сюда…

12

Через два часа Ретиф, Хаккоп и Маньян, вымытые и одетые в новые рокаморранские камзолы, сидели на высокой террасе под черепичной крышей и лакомились отлично приготовленной запеканкой из белой рыбы со специями и съедобными морскими водорослями. Вид на город и водную гладь на востоке был восхитителен. Три яркие луны Рокаморры вычерчивали три серебристые дорожки на воде, освещая живописные островки-деревушки и, в отдалении, огромную тушу динозавра, лежавшего на спине с задранными кверху лапами. Отсюда видны были даже маленькие фигурки, ползающие по туше, как блохи. Можно было различить их ручки, размахивающие мачете.

— Ретиф, зачем зря терять время над сочной туземной едой? — капризно скулил Хаккоп. — Большая игра в Красный Глаз идет сейчас полным ходом в таверне «Золотая пивная кружка».

— Не торопи меня, Хаккоп. Закажи-ка лучше выпивку по второму заходу — но только не для мистера Маньяна. Ему нельзя злоупотреблять спиртным. Посланник не одобряет выпивку.

Маньян бросил на него задумчивый взгляд.

— Кстати, Ретиф, зная ваши таланты в карточной игре… и в этом… э… мини-блиц-домино… Как это вы не сумели сколотить достаточно средств, чтобы содержать Посланника Пинчботтла и остальных без необходимости заставлять их разделывать динозавров?

Ретиф выбрал свежий напиток из коллекции, которую официант поставил перед ними, и одобрительно кивнул.

— Мистер Маньян, корабль прибудет не раньше, чем через шесть недель, а может и позже. Неужели бы вы хотели, чтобы неаккредитованный дипломат с натурой Посланника Пинчботтла бегал на свободе среди рокаморранцев в течение всего этого времени?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, Ретиф. Но если он узнает, он придет в ярость.

— Я не собираюсь нагружать его знаниями, мистер Маньян. А вы?

Маньян поджал губы.

— Нет, — сказал он. — Чего он не знает, то его не тревожит, верно?

Ему удалось изобразить слабое подобие улыбки.

— Кстати, по этому поводу, я думаю, что все же смогу позволить один стаканчик…

 

Обрадую читателя тем, что теология ныне является официально утверждённой дисциплиной и имеет даже шифр специальности. Теперь помимо экономических диссертаций, которые в нынешнее время депутаты попросту покупают, появятся ещё и теологические. Прямо скажем, в этой области к Дюма добавить совершенно нечего...

— Вы приехали очень кстати, любезный д'Артаньян, — сказал Арамис, — и, если примете участие в нашем споре, вы нам поможете своими познаниями. Господин настоятель Амьенского монастыря, господин кюре из Мондидье и я — мы разбираем некоторые богословские вопросы, давно уже привлекающие наше внимание, и я был бы счастлив узнать ваше мнение. — Мнение военного человека не имеет никакого веса, — ответил Д'Артаньян, слегка встревоженный оборотом, который принимал разговор, — и, поверьте мне, вы вполне можете положиться на ученость этих господ. Оба черных человека опять поклонились. — Напротив, — возразил Арамис, — ваше мнение будет для нас драгоценно. Речь идет вот о чем: господин настоятель полагает, что моя диссертация должна быть по преимуществу догматической и дидактической. — Ваша диссертация! Так вы пишете диссертацию? — Разумеется, — ответил иезуит. — Для испытания, предшествущего рукоположению в духовный сан, диссертация обязательна. — Рукоположению! — закричал Д'Артаньян, не поверивший тому, что ему сказали сначала трактирщица, а потом Базен. — Рукоположению! И, остолбенев от изумления, он обвел взглядом сидевших перед ним людей. — Итак... — продолжал Арамис, принимая в кресле такую изящную позу, словно он находился на утреннем приеме в спальне знатной дамы, и любуясь своей белой и пухлой, как у женщины, рукой, которую он поднял вверх, чтобы вызвать отлив крови, — итак, как вы уже слышали, Д'Артаньян, господин настоятель хотел бы, чтобы моя диссертация была догматической, тогда как я предпочел бы, чтобы она была умозрительной. Вот почему господин настоятель предложил мне тему, которая еще никем но рассматривалась и которая — я вполне признаю это — представляет обширнейшее поле для истолкований: «Utraque man us in benedicendo clericis inferioribus necessaria est». Д'Артаньян, чья эрудиция нам известна, выслушал эту цитату с таким же безмятежным видом, с каким он выслушал ту, которую ему привел г-н де Тревиль по поводу подарков, думая, что они получены молодым человеком от Бекингэма. — ...что означает, — продолжал Арамис, желая облегчить ему задачу, — «Священнослужителям низшего сана необходимы для благословения обе руки». — Превосходная тема! — вскричал иезуит. — Превосходная и догматическая! — подтвердил священник, который был приблизительно так же силен в латыни, как Д'Артаньян, и внимательно следил за иезуитом, чтобы иметь возможность ступать по его следу и, как эхо, повторять его слова. Что касается д'Артаньяна, то восторги двух людей в черном оставили его совершенно равнодушным. — Да, превосходная, prorsus admirabile (Просто замечательная (лат.)), — продолжал Арамис, — но требующая глубокого изучения отцов церкви и Священного писания. Между тем — и я смиренно признаюсь в этом перед учеными церковнослужителями — дежурства в ночном карауле и королевская служба заставили меня немного запустить занятия. Поэтому-то мне будет легче, facilius natans (Легче плавающему (лат.)), взять тему по моему выбору, которая для этих трудных вопросов богословия явилась бы тем же, чем мораль является для метафизики и философии. Д'Артаньян страшно скучал, кюре — тоже. — Подумайте, какое вступление! — вскричал иезуит. — Вступление, — повторил кюре, чтобы сказать что-нибудь. — Quemadmodum inter coelorum immensitatem (Подобно тому, как в необъятности небес (лат.)). Арамис бросил взгляд в сторону д'Артаньяна и увидел, что его друг зевает с опасностью вывихнуть челюсти. — Давайте говорить по-французски, отец мой, — сказал он иезуиту, — господин д'Артаньян сумеет тогда лучше оценить нашу беседу. — Да, — подтвердил д'Артаньян, — я устал с дороги, и вся эта латынь ускользает от моего понимания. — Хорошо, — сказал иезуит, несколько выбитый из колеи, в то время как кюре, вне себя от радости, бросил на д'Артаньяна благодарный взгляд. — Итак, посмотрим, что можно извлечь из этой глоссы. Моисей, служитель бога... он всего лишь служитель, поймите это... Моисей благословляет обеими руками. Когда евреи поражают своих врагов, он повелевает поддерживать ему обе руки, — следовательно, он благословляет обеими руками. К тому же и в Евангелии сказано «imponite manus», а не «manum» — «возложите руки», а не «руку». — Возложите руки, — повторил кюре, делая соответствующий жест. — А святому Петру, — продолжал иезуит, — наместниками коего являются папы, было сказано, напротив: «porrige digitos» — «простри персты». Теперь понимаете? — Конечно, — ответил Арамис, наслаждаясь беседой, — но это очень тонко. — Персты! — повторил иезуит. — Святой Петр благословляет перстами. Следовательно, и папа тоже благословляет перстами. Сколькими же перстами он благословляет? Тремя: во имя отца, сына и святого духа. Все перекрестились; д'Артаньян счел нужным последовать общему примеру. — Папа — наместник святого Петра и воплощает в себе три божественные способности; остальные, ordines inferiores (Низшие чины (лат.)) духовной иерархии, благословляют именем святых архангелов и ангелов. Самые же низшие церковнослужители, как, например, наши дьяконы и ризничие, благословляют кропилами, изображающими бесконечное число благословляющих перстов. Такова тема в упрощенном виде. Argumentum omni denudatum ornamento (Доказательство, лишенное всякого украшения (лат.)). Я сделал бы из нее два таких тома, как этот, — добавил иезуит. И в порыве вдохновения он хлопнул ладонью по фолианту святого Иоанна Златоуста, под тяжестью которого прогибался стол. Д'Артаньян содрогнулся. — Разумеется, — начал Арамис, — я отдаю должное красотам такой темы, но в то же время сознаюсь, что считаю ее непосильной. Я выбрал другой текст. Скажите, милый д'Артаньян, нравится ли он вам: «Non inutile est desiderium in oblatione», то есть: «Некоторое сожаление приличествует тому, кто приносит жертву господу». — Остановитесь! — вскричал иезуит. — Остановитесь, этот текст граничит с ересью! Почти такое же положение имеется в «Augustinus», книге ересиарха Янсения (*43), которая рано или поздно будет сожжена рукой палача. Берегитесь, мой юный друг, вы близки к лжеучению! Вы погубите себя, мой юный друг! — Во погубите себя, — повторил кюре, скорбно качая головой. — Вы затронули тот пресловутый вопрос о свободе воли, который является дьявольским соблазном. Вы вплотную подошли к ереси пелагианцев и полупелагианцев (*44). — Однако, преподобный отец... — начал было Арамис, слегка ошеломленный градом сыпавшихся на него аргументов. — Как вы докажете, — прервал его иезуит, — что должно сожалеть о мире, когда приносишь себя в жертву господу? Выслушайте такую дилемму: бог есть бог, а мир есть дьявол. Сожалеть о мире — значит сожалеть о дьяволе; таково мое заключение. — А также и мое, — сказал кюре. — Помилосердствуйте! — опять заговорил Арамис. — Desideras diabolum (Сожалеешь о дьяволе (лат.)), несчастный! — вскричал иезуит. — Он сожалеет о дьяволе! О мой юный друг, не сожалейте о дьяволе, умоляю вас об этом! — простонал кюре. Д'Артаньян чувствовал, что тупеет; ему казалось, что он находится в доме для умалишенных и что сейчас он тоже сойдет с ума, как уже сошли те, которые находились перед ним. Но он вынужден был молчать, так как совершенно не понимал, о чем идет речь. — Однако выслушайте же меня, — сказал Арамис вежливо, но уже с легким оттенком раздражения. — Я не говорю, что сожалею. Нет, я никогда не произнесу этих слов, ибо они не соответствуют духу истинной веры... Иезуит возвел руки к небу, и кюре сделал то же.  — Но согласитесь, по крайней мере, что не подобает приносить в жертву господу то, чем вы окончательно пресытились. Скажите, д'Артаньян, разве я не прав? — Разумеется, правы, черт побери! — вскричал д'Артаньян. Кюре и иезуит подскочили на стульях. — Вот моя отправная точка — это силлогизм: мир не лишен прелести; я покидаю мир — следовательно, приношу жертву; в Писании же положительно сказано: «Принесите жертву господу». — Это верно, — сказали противники. — И потом... — продолжал Арамис, пощипывая ухо, чтобы оно покраснело, как прежде поднимал руки, чтобы они побелели, — и потом, я написал рондо на эту тему. Я показал его в прошлом году господину Вуатюру (*45), и этот великий человек наговорил мне множество похвал. — Рондо! — презрительно произнес иезуит. — Рондо! — машинально повторил кюре. — Прочитайте, прочитайте нам его! — вскричал д'Артаньян. — Это немного развлечет нас. — Нет, ведь оно религиозного содержания, — ответил Арамис, — это богословие в стихах. — Что за дьявольщина! — сказал д'Артаньян. — Вот оно, — сказал Арамис с видом самым скромным, не лишенным, однако, легкого оттенка лицемерия. Ты, что скорбишь, оплакивая грезы, И что влачишь безрадостный удел, Твоей тоске положится предел, Когда творцу свои отдашь ты слезы, Ты, что скорбишь (Здесь и далее стихи переведены М.Л. Лозинским). Д'Артаньян и кюре были в полном восторге. Иезуит упорствовал в своем мнении: — Остерегайтесь мирского духа в богословском слоге. Что говорит святой Августин? Severus sit clericorum sermo (Речь клириков да будет сурова (лат.)). — Да, чтобы проповедь была понятна! — сказал кюре. — Итак... — поспешил вмешаться иезуит, видя, что его приспешник заблудился, — итак, ваша диссертация понравится дамам, и это все. Она будет иметь такой же успех, как какая-нибудь защитительная речь господина Патрю (*46). — Дай-то бог! — с увлечением вскричал Арамис. — Вот видите! — воскликнул иезуит. — Мир еще громко говорит в вас, говорит altissima voce (Самым громким голосом (лат.)). Вы еще мирянин, мой юный друг, и я трепещу: благодать может не оказать своего действия. — Успокойтесь, преподобный отец, я отвечаю за себя. — Мирская самонадеянность. — Я знаю себя, отец мой, мое решение непоколебимо. — Итак, вы упорно хотите продолжать работу над этой темой? — Я чувствую себя призванным рассмотреть именно ее и никакую другую. Поэтому я продолжу работу и надеюсь, что завтра вы будете удовлетворены поправками, которые я внесу согласно вашим указаниям. — Работайте не спеша, — сказал кюре. — Мы оставляем вас в великолепном состоянии духа. — Да, — сказал иезуит, — нива засеяна, и нам нечего опасаться, что часть семян упала на камень или рассеялась по дороге и что птицы небесные поклюют остальную часть, aves coeli comederunt illam. «Поскорей бы чума забрала тебя вместе с твоей латынью!» — подумал д'Артаньян, чувствуя, что совершенно изнемогает.

Конец сказки.   А. Бушков

Cказки всегда кончаются именно так – скучно и буднично. Никто не заглядывал в те будни, что простираются за словами «Тут и сказке конец» – а это еще не конец, там обязательно должно что-то происходить, ведь живы положительные герои и даже часть отрицательных, и удачливому принцу причитается полкоролевства, а спасенной принцессе не обойтись без законного брака, она же не подзаборная какая-нибудь и не кухаркина дочь. Голова дракона (или тролля) валяется в пыли под забором на заднем дворе, куда ее откатили пинками кухонные мужики, чтобы не мешала таскать с ледника говядину и запечатанные жбаны. У царевны (или принцессы) нет ни одного приличного платья, и нужно ее срочно обшивать, старшие сыновья на стенку лезут от злости, и их вполне можно понять: они, скорее всего, старательно и серьезно готовились к восшествию на трон, изучали экономику, финансы и военное дело, пока младшенький в обществе говорящих серых волков болтался за тридевять земель (к тому же наверняка без паспорта и подорожной, так что дипломатам теперь отписываться не одну неделю). Министры ломают голову, как надлежащим образом разделить королевство пополам, не разрушив устоявшихся хозяйственных связей, не задев границы баронских имений и общинных выпасов. Если там есть биржа, она на всякий случай паникует, и курсы иностранных денежек скачут самым причудливым и идиотским манером. Простонародье, усмотрев реальные шансы на лишний уикэнд, гуртуется в кабаках и у дворцовых ворот – вдруг выкатят бочку? Один папаша-король на радостях надрался и тискает фрейлин. А сам принц сидит в горнице и понемногу начинает соображать, что начинается скучная будничная жизнь, потому что спасенная принцесса, став законной супругой, черта с два отпустит освобождать других принцесс и рубать драконов, ибо женщины невероятно практичны. В общем, болото, не зря же умница волк предупреждал, что больше они не увидятся…

Денис Давыдов
Современная песня (1836). И в наше время также современная

Был век бурный, дивный век:
Громкий, величавый;
Был огромный человек,
Расточитель славы.

То был век богатырей!
Но смешались шашки,
И полезли из щелей
Мошки да букашки.

Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок,
Корчит либерала.

Деспотизма супостат,
Равенства оратор, —
Вздулся, слеп и бородат,
Гордый регистратор.

Томы Тьера и Рабо
Он на память знает
И, как ярый Мирабо,
Вольность прославляет.

А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло.

А глядишь: наш Лафает
Брут или Фабриций
Мужиков под пресс кладет
Вместе с свекловицей.

Фраз журнальных лексикон,
Прапорщик в отставке,
Для него Наполеон —
Вроде бородавки.

Для него славнее бой
Карбонаров бледных,
Чем когда наш шар земной
От громов победных

Колыхался и дрожал,
И народ в смятенье,
Ниц упавши, ожидал
Мира разрушенье.

Что ж? — Быть может, наш герой
Утомил свой гений
И заботой боевой,
И огнем сражений?..

Нет, он в битвах не бывал —
Шаркал по гостиным
И по плацу выступал
Шагом журавлиным.

Что ж? — Быть может, он богат
Счастьем семьянина,
Заменя блистанье лат
Тогой гражданина?..

Нет, нахально подбочась,
Он по дачам рыщет
И в театрах, развалясь,
Все шипит да свищет.

Что ж? — Быть может, старины
Он бежал приманок?
Звезды, ленты и чины
Презрел спозаранок?

Нет, мудрец не разрывал
С честолюбьем дружбы
И теперь бы крестик взял...
Только чтоб без службы.

Вот гостиная в лучах:
Свечи да кенкеты,
На столе и на софах
Кипами газеты;

И превыспренний конгресс
Двух графинь оглохших
И двух жалких баронесс,
Чопорных и тощих;

Все исчадие греха,
Страстное новинкой;
Заговорщица-блоха
С мухой-якобинкой;

И козявка-егоза —
Девка пожилая,
И рябая стрекоза —
Сплетня записная;

И в очках сухой паук —
Длинный лазарони,
И в очках плюгавый жук,
Разноситель вони;

И комар, студент хромой,
В кучерской прическе,
И сверчок, крикун ночной,
Друг Крылова Моськи;

И мурашка-филантроп,
И червяк голодный,
И Филипп Филиппыч — клоп,
Муж... женоподобный, —

Все вокруг стола — и скок
В кипеть совещанья
Утопист, идеолог,
Президент собранья,

Старых барынь духовник,
Маленький аббатик,
Что в гостиных бить привык
В маленький набатик.

Все кричат ему привет
С аханьем и писком,
А он важно им в ответ:
Dominus vobiscum![2]

И раздолье языкам!
И уж тут не шутка!
И народам и царям —
Всем приходит жутко!

Всё, что есть,— всё пыль и прах!
Все, что процветает, —
С корнем вон! — Ареопаг
Так определяет.

И жужжит он, полн грозой,
Царства низвергая...
А России — Боже мой! —
Таска... да какая!

И весь размежеван свет
Без войны и драки!
И России уже нет,
И в Москве поляки!

Но назло врагам она
Все живет и дышит,
И могуча, и грозна,
И здоровьем пышет,

Насекомых болтовни
Внятием не тешит,
Да и место, где они,
Даже не почешет.

А когда во время сна
Моль иль таракашка
Заползет ей в нос, — она
Чхнет — и вон букашка!
----------
[1] Лафайет Мари Жозеф (1757—1834) —
французский политический деятель.
[2] Господь с вами! (Лат.)

 

Один комментарий на “Битва с дураками”

Оставить комментарий

Rainbow
Rainbow
Sunset
cikPhotos074 076
A road to nowhere
cikPhotos074 068
Summer dream
cikPhotos074 075
The spring is out there
PIC_0013
Ранней весной
jurPhotos060 050
Диагональ
CamPhotos 006
Расколотый мост
CamPhotos 016
Так было когда-то
CamPhotos 021
Pink pattern
iPhotos070 036
Поздний вечер
iPhotos070 038
My flower
PIC_0146
Закат в деревне
PIC_0012
Золотая осень
DCIM100MEDIA
The last leaf
DCIM100MEDIA
Кончилось лето
DCIM100MEDIA
Ветер
DCIM100MEDIA
Осень в городе
DCIM100MEDIA
На мосту
DCIM100MEDIA
My roses
PIC_0206
Болото
PIC_0090
The sun in the town
DCIM100MEDIA
Храм
DCIM100MEDIA
Узор
PIC_0007а
Pentane combustion (1%CCl4)
Нанотехнологии
наноболт 1
Teg cloud
Календарь
Январь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Дек    
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031  
Книга о пламёнах.
Книга о пламёнах.
Книга о горении газов
Книга о горении газов
Книга о горении твёрдых тел
Книга о горении твёрдых тел
Навстречу
PIC_0007
Funeral to Kerry 1
Funeral to Kerry 1
Perpetual motion
PIC_0151
Осеннее солнышко
DCIM100MEDIA
Funeral to Kerry 2
Funeral to Kerry 2
Under control
PIC_0035
Благословение
PIC_0035тт
Sunrise
DCIM100MEDIA
Farewell in purple
PIC_0236
The sun in the town 1
DCIM100MEDIA
Жить станет дешевле ?
DCIM100MEDIA
Бюджетник Васька
DCIM100MEDIA
Русские горки
Русские горки
Откудахтались
Откудахтались
Sunrise in the town
DCIM100MEDIA
Воспламенение H2 над Pt
Сервис ненавязчив
Сервис ненавязчив
Аллегория рекламы
Аллегория рекламы
This site is protected by WP-CopyRightPro