Vanitas vanitatum

Вы знаете, я тут сидел на кухне. Четыре часа утра.

За окном дворник метет асфальт так, что кажется — он подметает последние секунды моей жизни.

И чай остыл. Чай всегда остывает быстрее, чем мы успеваем его допить. Мы же не пьем чай, мы с ним разговариваем. А когда доходим до сути, он уже мертв.

И вот я смотрю на этот холодный стакан в серебряном подстаканнике. Память! Вот она где прячется. Не в голове, нет.

Голова — это склад временного хранения, там всё гниет и перемешивается. Память живет в предметах.

В этом подстаканнике память о молодом папе. Он им стучал по столу, когда выигрывал в шахматы у соседа дяди Изи.

Дядя Изя давно умер, а звук «тук-тук» остался внутри серебра. Выбрось подстаканник — убьешь часть отца.

Оставь — будешь каждое утро пить холодную смерть вместе с воспоминаниями.

Смысл жизни… Господи, как звучит-то высокопарно. Как тост на юбилее у бухгалтера.

Смысл жизни — это то, что остается, когда выключают свет. Когда уходят гости, которые обещали быть семьей.

Когда жена собирает вещи, и ты вдруг понимаешь, что ненавидишь запах её духов только потому, что теперь их будет нюхать кто-то другой.

Что остается? Обида? Нет. Обида — это тяжелый чемодан без ручки, который жалко бросить, но нести невозможно. Она тоже уходит.

Остается картинка. Мгновение.

Мы всю жизнь работаем на камеру. Мы копим эти картинки.

Первый поцелуй. Это же не слюна и зубы, извините за прозу. Это ощущение, что мир перевернулся, а гравитация решила взять выходной.

Вы помните вкус того помидора? Красного, сахарного, купленного на базаре в восемьдесят третьем? Я помню.

Потому что тогда была любовь. А любовь работает как проявитель для фотопленки.

Без нее помидоры — просто овощи, пыль, клетчатка. С ней — это концентрат солнца, вкуса и того самого августа, который больше никогда не повторится.

Августы вообще не повторяются. Повторяется только календарь, а август — он одноразовый, как шприц.

Я вам скажу страшную вещь. Мы живем задом наперед. Молодость тратим на накопление мусора.

Ковры, стенки, хрусталь, видеомагнитофон. Нам казалось, что если мы обставим квартиру вещами, то старость к нам не зайдет. Зашла.

Старость проходит сквозь стены. Она садится в кресло, которое вы купили по записи, и смеется над вами.

Потому что стенка рассохлась, хрусталь пожелтел, а кассеты размагнитились.

А единственное, что можно положить в карман и унести с собой на тот свет — это воспоминание о том, как отец подбрасывал вас к потолку, и вам было одновременно и жутко от высоты, и сладко от ощущения всемогущества этого большого человека.

Потолок был небом. Отец был Богом. Потом Бог стал старым и маленьким, потолок протек, а небо осталось только в памяти.

Вы заметили, как пахнет детство? Оно пахнет мокрыми от снега варежками. Тем самым моментом, когда вы положили их на батарею центрального отопления.

Этот резиновый, чуть паленый запах влажной шерсти — это и есть пароль от входа в рай.

Если нас там встретят, спросят: «Кто таков?», нужно молча протянуть сухую, теплую варежку. И апостол Петр пустит без очереди.

А деньги? Деньги — это попытка купить чужие воспоминания.

Вы покупаете билет в Венецию не ради каналов. Вы покупаете право сказать через тридцать лет внуку: «Дедушка твой, между прочим, гондольера видел вблизи».

Хотя какой там вблизи, вы стояли на мосту, потели, хотели писать и ненавидели голубей.

Но время стерло пот, зуд и мочевой пузырь. Оставило только синюю воду и черную лодку.

Купленное счастье... Оно работает, пока батарейка свежая. Своё счастье греет даже севшей батарейкой.

Мы боимся смерти. Смешные.

Мы боимся не исчезнуть, мы боимся быть забытыми. Забвение — вот настоящий ад.

Ад — это когда ты сидишь в пустой комнате, хочешь вспомнить лицо матери, напрягаешься, плачешь, хватаешь воздух руками… и вспоминаешь только цвет обоев на кухне.

Зеленые такие, в мелкий цветочек. А лица нет. Лица ушли первыми.

Поэтому мы фотографируем. Щелкаем затвором, как из пулемета, пытаясь остановить мгновения. Но фотография плоская. У неё нет запаха.

Фотография не передает, как дрожала рука любимой женщины, когда она передавала тебе чашку бульона во время гриппа. Эта дрожь — главный файл в архиве души.

В девяностые годы мы потеряли страну. Огромная империя рухнула, цены прыгнули в тысячу раз, заводы встали. Казалось — конец света.

Помню, стою в очереди за хлебом. Март. Слякоть. Ноги мокрые. И впереди меня стоит интеллигентный старичок в шляпе, которая помнит еще Сталина.

Он поворачивается ко мне и говорит тихо, доверительно: «Молодой человек, запомните этот день. Мы присутствуем при конце эпохи дефицита колбасы и начале эпохи дефицита совести. Колбасу мы еще научимся делать, а вот совесть…».

Я запомнил. Прошло столько лет. Колбаса появилась любая, режь — не хочу. Совесть дефицитнее прежнего.

А голос старичка я слышу так четко, будто он шепчет мне в ухо прямо сейчас. Его давно истлели кости, а голос ест со мной ужин.

Что остается от любви? Дети? Дети вырастают и уезжают.

Они становятся отдельными государствами со своей таможней и визовым режимом.

От любви остаются привычки.

То, как она морщила нос перед тем, как чихнуть. То, как он пил чай — шумно, вприкуску, нарушая все правила этикета, и это почему-то вызывало умиление, а не желание дать ложкой по лбу.

Остается узнавание… Вы можете узнать спину своего близкого человека в толпе из тысячи людей с закрытыми глазами.

По наклону плеч. Это ли не чудо? Биологическая телепатия. Куда она девается после развода? Никуда. Ложится пылью на антресоли сознания.

Иногда я думаю: может, правы были те святые, которые уходили в пещеры? Ни вещей, ни денег, ни телевизора. Одна голая пещера.

Идеальные условия для накопления чистого опыта. Никаких внешних раздражителей.

Сидишь, грызешь корешок и накапливаешь святость. Святость — это ведь тоже вид памяти. Память о контакте с вечностью.

А мы здесь суетимся. Покупаем машины мощнее, квартиры выше. Чтобы смотреть на город сверху вниз. Зачем?

Чтобы набрать побольше ракурсов для будущей панорамы воспоминаний.

Человек с первого этажа видит лужу и пьяного дворника. Человек с двадцать пятого видит закат, геометрию крыш и ниточки дорог.

Разные наборы файлов для старости. Но когда инсульт прихватит обоих, они будут видеть одно и то же — мутное пятно потолка реанимации.

И вот тут начнется самое интересное. Кто что достанет из внутреннего сейфа.

Тот, с первого этажа, увидит ту самую лужу, в которой в детстве пускал кораблики из щепок, и улыбнется.

А тот, с двадцать пятого, поймет, что закаты ему надоели, потому что смотрел их один.

Одиночество… Это не когда никого нет рядом. Это когда вокруг полно людей, а некому сказать: «Смотри, какое облако похоже на нашу старую дачу!»

Облако уплывет. Дача сгорит или сгниет. А потребность разделить этот бред останется.

И эта неудовлетворенная потребность тоже станет воспоминанием. Горьким, как таблетка аспирина, но своим.

Я перебираю свою жизнь, как старый филателист коллекцию. Вот марка «Армия». Служил. Мерз. Стоял на тумбочке. Ничего героического.

Но какая была весна, когда вернулся! Воздух можно было резать ножом и мазать на хлеб.

Запах талого снега и выхлопных газов — аромат свободы. Где этот запах сейчас?

В нефти его нет, в духах не синтезировали. Он существует только в одной точке пространства-времени — в моей черепной коробке, март 1974 года…

Вот путевка в санаторий. Кисловодск. Кормят пресно, процедуры скучные. Но там была женщина из бухгалтерии.

Короткая стрижка, родинка на шее. Мы гуляли по терренкуру. Молчали. Говорить было страшно — спугнешь.

И однажды утром выпал такой густой туман, что мы держались за руки, чтобы не потерять друг друга.

Рука была горячая и влажная. Всё. Больше ничего не было. Роман длился три дня. Но этот туман…

Эта слепая, осязаемая близость в белом молоке гор… Это дороже всех бриллиантов Голливуда. Бриллиант можно заложить. Туман — нельзя.

Поэтому пейте теплый чай. Целуйте детей в макушку, пока они дают. Звоните родителям, даже если они ворчат.

Глупости говорите любимым. Делайте ошибки. Путешествуйте не туда, где красиво, а туда, где странно и необычно.

Накапливайте не золото. Золото оставите наследникам, они спустят его на пластических хирург.ов и адвокатов. Накапливайте странности.

Запах больниц., вкус первой клубники, тяжесть чужого ребенка на руках, тишину библиотеки, рев стадиона, скрип паркета в старой квартире.

В конце концов, когда придет ме.дсест.ра, ангел или кто там у них сегодня по графику, и скажет: «Пора», вы не предъявите ей паспорт и справку о доходах.

Вы выложите перед ней на одеяло этот мешок с сокровищами.

— Ну как, богатый улов? — спросит она.

А вы кивнете. Или покажете ей одну-единственную картинку. Например, как ваш сын первый раз засмеялся.

Просто беззубым ртом, заливисто, глядя на солнечный зайчик на стене.

И она посмотрит, вздохнет и скажет:

— Ладно. На месте разберемся…

И заберет вас вместе с этим зайчиком.

Потому что всё остальное — мебель, должности, счета в банке — это просто упаковка. А смысл жизни действительно в приобретении воспоминаний.

В конце концов, лишь они и остаются. Теплые, нелепые, наши.

Ради них всё и затевалось. Только ради них.

Спасибо. Расходимся.

Пока память не отказала окончательно…

https://dzen.ru/a/aoeC9Q1tVl45dPBZ